Он работал официантом, он подыскивал клиентуру для университетских пансионов, он был агентом портного, чьё заведение именовалось «Красивые Костюмы Книжников».
Гант хвастал этой деятельностью своего сына.
Гордо перекатывал жвачку от одной щеки к другой, бойко кивал и говорил, сплёвывая:
— Из этого мальчика будет толк.
Люк работал ради образования со всем усердием человека, который сам прокладывает себе дорогу в жизни.
Он не останавливался ни перед какими жертвами.
Он делал всё, кроме одного, — он не занимался.
Он пользовался огромной популярностью — такой замечательный, такой Люки-Люки.
Училище его обожало и носило на руках.
Дважды после футбольных матчей он взбирался на катафалк и произносил траурную речь над безжизненным телом университета штата Джорджия.
Но, несмотря на все его усилия, к концу третьего года он всё ещё был на втором курсе с перспективой так на нём и остаться.
Как-то весной он написал Ганту следующее письмо:
«У с-с-сукиных детей, которые тут з-з-заправляют, на меня зуб. Меня здорово н-н-надули.
Они обдирают тебя как липку, забирают все твои д-д-деньги, заработанные тяжким трудом, и ничего не дают взамен.
Я еду в н-н-настоящее учебное заведение».
Он уехал в Питтсбург и устроился на работу в «Вестингауз электрик компани».
Трижды в неделю он по вечерам слушал лекции в Технологическом институте Карнеги.
Он обзавёлся друзьями.
Началась война.
Пробыв в Питтсбурге пятнадцать месяцев, он перебрался в Дайтон, где устроился на котельный завод, выполнявший военные заказы.
Время от времени — на несколько недель летом, на несколько дней под рождество — он приезжал в Алтамонт провести свой отпуск с родными.
И неизменно привозил Ганту чемодан, полный бутылок виски и пива.
Этот мальчик всегда был «заботливым сыном».
19
Как-то, когда день ещё юного лета начинал клониться к закату, Гант, опираясь на барьер, разговаривал с Жаннадо.
Он доживал свой шестьдесят четвёртый год, его прямая фигура осела, он начал сутулиться.
Он часто говорил о старости, и теперь, произнося свои тирады, он плакал из-за своей парализованной руки.
Исходя жалостью, он называл себя «бедным старым калекой, который должен кормить их всех».
Им всё больше овладевала лень, порождаемая возрастом и распадом личности.
Теперь он вставал на час позже. В мастерскую он приходил вовремя, но проводил долгие часы, растянувшись на потёртом кожаном диване в своей конторе или болтая с Жаннадо, старым похабником Лидделом, Кардьяком и Фэггом Сладером, который надёжно вложил своё состояние в два больших дома на площади и в настоящий момент, уютно опираясь спинкой стула на стену пожарного депо, оживлённо болтал с членами футбольного клуба — он был его главным столпом.
Шёл шестой час, и игра уже кончилась.
Рабочие-негры, жутковато припудренные белой цементной пылью, брели домой мимо мастерской.
Медленно расходились возчики, полицейский лениво спускался по ступенькам ратуши, ковыряя в зубах, а из-за высоких зарешеченных окон, обращённых в сторону рынка, иногда доносились вопли пьяной негритянки.
Жизнь жужжала неторопливо, как муха.
Солнце слегка покраснело, с гор веяло прохладой, усталая земля освежённо расслаблялась, воздух струил надежду и экстаз вечера.
Плотное перо фонтана, медлительно пульсируя, взмётывалось и опадало, и вода в бассейне всплескивалась в ленивом ритме.
По крупному булыжнику поджаро прогрохотал фургон. За пожарным депо бакалейщик Брэдли поднимал маркизы, медленно вращая скрипящую ручку.
По ту сторону площади смеющиеся стайки юных девственниц из восточной части города лёгкой походкой возвращались домой.
Они приходили в центр в четыре часа, несколько раз прогуливались по маленькому бульвару, забегали в магазин купить какое-нибудь маленькое оправдание и, наконец, заходили в аптеку на площади, где городские сердцееды болтались без дела и лениво переговаривались, всё время оставаясь начеку.
Это был их клуб, их кафе, форум обоих полов.
С самоуверенными улыбками молодые люди отделялись от своих компаний и направлялись к столикам.
— Э-эй!
Откуда вы взялись?
— Подвиньтесь, барышня.
Мне надо с вами потолковать.
Глаза, синие, как южные небеса, плутовски поднимались навстречу взгляду смеющихся серых глаз, пленительные ямочки становились глубже и задик, очаровательнее которого не нашлось бы на всём милом старом Юге, тихонько скользил по полированному дереву диванчика.
Гант теперь проводил упоительные часы в разговорах со сластолюбивыми старичками — их приглушенный обмен непристойностями перемежался надтреснутым пронзительным смешком, разносившимся по площади.
Он возвращался вечером домой с запасом помойных новостей; облизывая палец и хитро улыбаясь, он с надеждой допрашивал Хелен:
— Она же потаскушка, и больше ничего, э?
— Ха-ха-ха! — сардонически смеялась Хелен.