И минуту жуткого страха.
Шестьдесят четыре.
— Я не могла бы любить её больше, — сказала Элизабет, — даже будь она мне родная.
Такая молоденькая — вся жизнь у неё ещё была впереди.
— Да, очень грустно, как подумаешь, — сказал он.
— Богом клянусь, это так.
— И она была такой хорошей девушкой, мистер Гант, — сказала Элизабет, тихо плача.
— Перед ней открывалось такое блестящее будущее.
Куда лучше, чем в своё время передо мной, а я полагаю, вы знаете, чего я достигла, — добавила она скромно.
— А как же! — воскликнул он, поражённый неожиданной мыслью. — Ты же богатая женщина, Элизабет. Чёрт меня побери, если это не так.
У тебя по всему городу полно недвижимости.
— Ну, этого я бы не сказала, — ответила она. — Но у меня достаточно денег для того, чтобы жить, не работая.
Всю жизнь мне приходилось работать без отдыха.
С этих пор я собираюсь сидеть сложа руки.
Она поглядела на него с застенчивой радостной улыбкой и маленькой энергичной рукой поправила прядь пышных волос.
Гант внимательно осмотрел её, любуясь тем, как строгий костюм облегает её не стиснутые корсетом упругие бёдра, как изящно сужаются её красивые ноги к маленьким ступням, обутым в аккуратные коричневые туфельки.
Она была крепкой, сильной, чистой и элегантной — от неё веяло лёгким ароматом сирени. Он поглядел на её бесхитростные прозрачно-серые глаза и увидел, что она — настоящая светская дама.
— Чёрт побери, Элизабет, — сказал он. — Ты красивая женщина.
— У меня была хорошая жизнь, — сказала она.
— Я следила за собой.
Они всегда знали друг о друге всё — с первой же встречи.
Им не нужны были никакие предлоги, вопросы, ответы.
Мир отступил от них в неизмеримую даль.
В тишине они слышали пульсирующий плеск фонтана, визгливый сластолюбивый смех на площади.
Гант взял со стола альбом образцов и начал листать его глянцевитые страницы.
На них были изображены скромные плиты мрамора из Джорджии и гранита из Вермонта.
— Это мне не нужно, — сказала она нетерпеливо.
— Я уже выбрала.
Я знаю, чего я хочу.
Он с удивлением поднял глаза от альбома.
— А что именно?
— Того ангела на крыльце.
На лице Ганта отразились удивление и досада.
Он пожевал уголок узкой губы.
Никто не знал, как он был привязан к этому ангелу.
На людях он именовал его «белым слоном».
Он проклинал его и говорил, что свалял необыкновенного дурака, когда выписал его.
Шесть лет ангел стоял на крыльце под дождём и ветром.
Теперь он побурел и был засижен мухами.
Но он был из Каррары, из Италии, и изящно держал в одной руке каменную лилию.
Другая рука была поднята в благословении; он неуклюже опирался на подушечку одной немощной ступни, и на его глупом белом лице была запечатлена улыбка кроткого каменного идиотизма.
В припадках ярости Гант иногда адресовал ангелу громовые кульминации своих филиппик.
— Исчадие ада! — вопил он.
— Ты разорил меня, лишил последнего куска хлеба, поразил проклятием мои последние годы, а теперь ты и вовсе раздавишь меня, страшное, ужасное и противоестественное чудовище!
Но порой, когда он бывал пьян, он с плачем падал перед ним на колени, называл его Синтией и умолял его возлюбить, простить и благословить своего грешного, но кающегося мальчика.
С площади доносился смех.
— В чём дело? — спросила Элизабет.
— Вы не хотите его продавать?
— Но он стоит очень дорого, Элизабет, — ответил Гант уклончиво.
— Мне всё равно, — ответила она решительно.