— Деньги у меня есть.
Так сколько?
Он помолчал, думая о том месте, где сейчас стоял ангел.
Он знал, что ничем не сумеет закрыть или уничтожить это место — оно оставит в его сердце пустой и бесплодный кратер.
— Ну, хорошо, — сказал он.
— Можешь взять его за ту цену, которую я сам за него заплатил. Четыреста двадцать долларов.
Она достала из сумочки толстую пачку банкнот и отсчитала деньги.
Он отодвинул их.
— Нет.
Заплатишь после окончания работы, когда он будет установлен.
Ты, наверное, хочешь, чтобы была какая-нибудь надпись?
— Да.
Вот её полное имя, возраст, место рождения и всё остальное, — сказала она, протягивая ему исписанный конверт.
— И я хотела бы ещё какие-нибудь стихи — что-нибудь, что подходило бы для молодой девушки, которая скончалась так безвременно.
Он вытащил из ячейки бюро растрепанную книжку с надписями и начал перелистывать её, время от времени читая Элизабет какое-нибудь четверостишье.
Но она каждый раз качала головой.
Наконец он сказал:
— Ну, а вот это, Элизабет? — и прочёл:
Увял красы её цветок.
Хотя ещё не миновал
Любви и жизни полный срок,
Господь к себе её призвал.
Но вера шепчет: не скорби,
Благая участь ей дана, —
Блаженство неземной любви
На небесах нашла она.
— Это чудесно, чудесно! — сказала она.
— Пусть будет это.
— Да, — согласился он.
— Пожалуй, лучше не найти.
Они встали, окружённые сыроватым прохладным запахом его маленькой конторы.
Стройная фигура Элизабет доставала ему до плеча.
Она застегнула лайковые перчатки на розовых окорочках маленьких ладоней и осмотрелась.
Один угол был занят старым кожаным диваном, хранившим отпечаток его длинного тела.
Она посмотрела на Ганта.
Лицо его было печальным и серьёзным.
Они оба помнили.
— Столько времени прошло, Элизабет, — сказал он.
Они медленно пошли к выходу по лабиринту мраморов.
Ангел, стоявший на часах сразу за входной дверью, тупо ухмылялся.
Жаннадо по-черепашьи втянул огромную голову чуть глубже под сутулую защиту дюжих плеч.
Они вышли на крыльцо.
В ясном, промытом вечернем небе, точно собственный призрак, уже повисла луна.
Мимо пробежал мальчишка-рассыльный с пустым бумажным пакетом — веснушчатые ноздри раздувались в голодном и приятном предвкушении ужина, словно уже ощущая его запах.
Он скрылся из вида, и на миг, когда они остановились на крыльце у верхней ступеньки, вся жизнь словно застыла неподвижной картиной: пожарные и Фэгг Сладер заметили Ганта, быстро перешепнулись и теперь смотрели на него; полицейский на высоком боковом крыльце суда оперся на перила и уставился на него; у ближнего края газона, окружавшего фонтан, фермер, нагибавшийся к бьющей струе, чтобы напиться, выпрямился, разбрызгивая капли, и уставился на него; в налоговом управлении на втором этаже ратуши Янси — грузный, толстый, без сюртука — уставился на него.
И на эту секунду медленный пульс фонтана замер, жизнь остановилась, словно на фотографическом снимке, и Гант почувствовал, что он один движется к смерти в мире подобий. Так в 1910 году человек может вновь обрести себя на фотографии, снятой на Чикагской Всемирной ярмарке,96 когда ему было тридцать лет и усы у него были чёрные, и вновь, глядя на дам в турнюрах и на мужчин в котелках, замороженных в изобилии секунды, вспомнить умерший миг и искать за пределами рамки то, что (как он знал) там было; так ветеран обнаруживает, что это он сам приподнимается на локте возле Улисса Гранта перед выступлением на картине, изображающей Гражданскую войну, — и видит мертвеца верхом на лошади; или, может быть, я должен был сказать — так какой-нибудь почтенный профессор вновь находит себя перед павильоном в Шотландии дней его юности и замечает крикетную биту, давно потерянную и давно забытую, и лицо поэта, который умер, и молодых людей, и их тьютора — такими, какими они были в те недели, когда занимались по девять часов в день, готовясь к выпускным экзаменам.
Куда теперь?
Куда потом?
Куда тогда?
20