Гант все годы, пока Хелен и Люк — те двое, к кому он был наиболее привязан, — постоянно находились в отъезде, вёл расщепленное существование у себя дома и у Элизы.
Он ненавидел одиночество и страшился его, но и сила привычки была очень велика, и ему не хотелось менять обжитой уют своего дома на зимнюю оголённость «Диксиленда».
Элизе он мешал.
Кормила она его охотно, но его тирады и ежевечерние визиты — и те и другие с отъездом Хелен становились всё более длинными и частыми — раздражали её гораздо больше, чем прежде.
— У вас есть собственный дом, — ворчливо твердила она.
— Ну и оставайтесь там.
А ваши скандалы тут мне надоели.
— Гони его! — горько стонал он.
— Гони его.
Тащи его тело, едва охладело, зарыть на кладбище — ведь он только нищий, всеми забытый.
О господи!
Старая ломовая кляча отработала своё.
Нет у неё больше сил.
Гоните его взашей, — старый калека уже не может кормить и поить их, и они выбросят его на свалку, противоестественные и кровожадные чудовища.
Но он оставался в «Диксиленде», пока его слушал хотя бы один человек, и унылой кучке зимних постояльцев он дарил волшебство.
Они жадно впитывали драматическую увлечённость, с которой он, стремительно раскачиваясь в огромной качалке перед пылающим огнём, рассказывал и пересказывал легенды о том, что ему довелось пережить, и разворачивал перед их зачарованными глазами коснувшееся его романтическое событие, расцвечивая, досочиняя и творя его заново.
Они слушали, и перед их выпученными глазами создавалась целая стройная мифология.
Генерал Фицхью Ли, который придержал коня возле деревенского мальчишки и попросил напиться, теперь одним духом осушал дубовую кадушку, наводил у него подробные справки о том, какая из дорог к Гёттисбергу — самая лучшая, спрашивал, не видел ли он неприятельские отряды, записывал его фамилию в маленькую книжечку и уезжал, говоря своим штабным:
«Этот мальчик далеко пойдёт.
Противник, который растит таких ребят, непобедим».
Индейцы, мимо которых он спокойно проезжал, когда трусил на ослике по одной из пустынь Нью-Мексико, направляясь к старинному форту, теперь гнались за ним с кровожадными намерениями, испуская леденящие душу вопли.
Он бешеным галопом проносился через посёлки злобно бормочущих краснокожих и в самую последнюю минуту добирался до спасительной стоянки двух скотоводов.
Вора, который в глухую полночь залез к нему в номер в Новом Орлеане, чтобы украсть его одежду, и с которым он отчаянно дрался на полу, теперь он голым преследовал по Канал-стрит семнадцать кварталов (а не пять).
Несколько раз в неделю он ходил в кино; он брал с собой Юджина и сидел, сутуло наклоняясь вперёд, как зачарованный два сеанса подряд.
Они выходили из кинотеатра в половине одиннадцатого или в одиннадцать на холодные звенящие мостовые, в замороженный нагой мир — в мёртвый город закрытых магазинов, опущенных штор и портновских манекенов, с восковой весёлостью позирующих в стылом безмолвии.
На площади ослабевший фонтан ронял толстый шпиль замерзающей воды на растущее кольцо льда.
Летом высокий шпиль разлетался голубыми полотнищами брызг.
Когда его привернули, он сгас — как и полагается фонтану.
Ветра не было.
Устремив глаза на чистый бетон тротуара, Гант шёл широким шагом и с воодушевлением что-то бормотал — сочинялся пересказ фильма.
В тусклом свете поблескивала холодная сталь новых швейных машин.
Небоскрёб Зингера.
Самое высокое здание в мире.
Стрекочущее жужжание швейной машины Элизы.
Не успеешь опомниться — иголка уже в пальце.
Он вздрогнул.
Они прошли мимо сладеровского дома на углу площади и повернули налево.
Один этот дом приносит ему ежемесячно семьсот долларов арендной платы от контор.
Витрина на углу с резиновыми клизмами и грелками.
Пейте «кока-колу».
Говорят, они украли рецепт у древней старухи в горах. Теперь стоит пятьдесят миллионов долларов.
Крысы в чанах.
У Вуда эта дрянь лучше.
Тут слабовата.
Последнее время он пристрастился к этому напитку и выпивал по четыре-пять стаканов в день.
Тут на углу стояла лачуга Д. Стерна — за двадцать лет до того, как Фэгг купил участок.
Часть пастоновского имения.
Мог бы купить за гроши.
Был бы сейчас богачом.
Д. переехал теперь в Норт-Мейн.