— Он поранился!
— Маленькая девочка почувствовала, что вот-вот заплачет.
— Посмотри, что они со мной сделали, деточка! — Он указал на свою рану и захныкал.
Вошёл Уилл Пентленд, истинный сын клана, члены которого никогда не забывали друг про друга и видели друг друга только в дни смерти, мора и ужаса.
— Добрый вечер, мистер Пентленд, — сказал Данкен.
— Да, не очень злой, — ответил Уилл со своим птичьим кивком и подмигиванием, добродушно адресуясь к ним обоим.
Он встал перед топящимся камином, задумчиво подрезая толстые ногти тупым ножом.
Он всегда подрезал ногти, когда бывал на людях: ведь невозможно догадаться о мыслях человека, который подрезает ногти.
При виде него Гант мгновенно очнулся от летаргии — он вспомнил, как перестал быть его компаньоном. Знакомая поза Уилла Пентленда у камина вызвала в его памяти все приметы этого клана, которые внушали ему такое отвращение: развязное самодовольство, непрерывное острословие, жизненный успех.
— Горные свиньи! — взревел он.
— Горные свиньи!
Низшие из низших!
Гнуснейшие из гнусных!
— Мистер Гант!
Мистер Гант! — умоляюще сказал Жаннадо.
— Что с тобой, У.
О.? — спросил Уилл Пентленд, как ни в чём не бывало поднимая взгляд от ногтей.
— Объелся чего-нибудь не ко времени? — Он развязно подмигнул Данкену и снова занялся ногтями.
— Твоего подлого старикашку отца, — завопил Гант, — отодрали кнутом на площади за неплатёж долгов!
Это оскорбление было чистейшим плодом воображения, но в сознании Ганта оно, тем не менее, укоренилось, как святая истина, подобно многим другим словечкам и фразам, ибо позволяло ему немножко спустить пары бешенства.
— Отодрали кнутом на площади, да неужто?
— Уилл снова подмигнул, не устояв перед соблазном.
— А они ловко это от всех скрыли, верно?
— Но за сугубым добродушием лица его глаза были злыми.
Он продолжал подрезать ногти, задумчиво поджав губы.
— Но я тебе про него кое-что скажу, У.
О., — продолжал он через мгновение со спокойной, но зловещей неторопливостью.
— Он позволил своей жене умереть естественной смертью в её постели.
Он не пробовал её убить.
— Конечно, чёрт подери! — возразил Гант.
— Он просто уморил её голодом.
Если старухе когда-нибудь доводилось поесть досыта, то только в моём доме.
Уж одно вернее верного: она успела бы дважды сходить в ад и обратно, прежде чем Том Пентленд или кто-нибудь из его сыновей дал бы ей хоть чёрствую корку.
Уилл Пентленд сложил свой тупой нож и спрятал его в карман.
— Старый майор Пентленд за всю свою жизнь и дня не потрудился честно! — взревел Гант, которого осенила новая счастливая мысль.
— Ну послушайте, мистер Гант! — с упрёком сказал Данкен.
— Шш!
Шшш! — яростно зашипела девочка, становясь перед ним с миской.
Она поднесла дымящийся половник к его губам, но он отвернулся, чтобы выкрикнуть ещё одно оскорбление.
Она хлестнула его рукой по рту.
— Ешь сейчас же! — прошептала она.
Он поглядел на неё и, покорно ухмыляясь, начал глотать суп.
Уилл Пентленд внимательно посмотрел на девочку и, переведя взгляд на Данкена и Жаннадо, кивнул и подмигнул.
Затем, не сказав больше ни слова, он вышел из комнаты и поднялся по лестнице.
Его сестра лежала на спине, спокойно вытянувшись.
— Как ты себя чувствуешь, Элиза?
В комнате было душно от густого аромата дозревающих груш; в камине непривычным огнём горели сосновые сучья — он встал перед камином и начал подрезать ногти.
— Никто не знает… никто не знает, — заплакав, сказала она сквозь быстрый поток слёз, — что я перенесла.
Через мгновение она вытерла глаза уголком одеяла — её широкий, могучий нос, красневший посредине белого лица, был как пламя.
— Что у тебя есть вкусненького? — спросил он, подмигивая ей с комической жадностью.