Навылет в голову или в сердце — чистая рана, никакой крови.
Он сохранил наивность.
Выплескиваются ли их кишки или мозг?
Смородинное желе там, где было лицо, подбородок сорван пулей.
Или вон там — тот, другой… Его рука забилась по воздуху, как крыло, — он извивался.
Если потерять это?
Всё — умирай!
Изнемогая, он стиснул собственное горло.
Они свернули на восток по Академи-стрит, пройдя по маленькому хвостовидному отростку, ответвлявшемуся от северо-восточного угла площади.
В сознании мальчика пылал яркий поток образов, чётких, как алмазы, изменчивых, как хамелеоны.
Его жизнь была тенью тени, спектаклем в спектакле.
Он стал героем-актёром-звездой, владыкой кино и возлюбленным прекрасной кинокоролевы, столь же героичным, как его позы, и его реальность превосходила любую выдумку.
Он был Призраком — и тем, кто играл Призрака, причиной, перечеканивавшей легенду в факт.
Он был теми героями, которыми восхищался, превосходя красотой, благородством, высокими душевными качествами тех, кого он презирал, потому что они всегда торжествовали победы и неизменно бывали хорошими, и смазливыми, и любимцами женщин.
Он был избранником и возлюбленным роя международно известных красавиц — роковых женщин и чистых нежных девушек во главе с пышными блондинками, и все они добивались его взаимности, а некоторые, менее щепетильные, прибегали к нечестным приемам, чтобы завладеть им.
Их чистые глаза обращались к нему постоянным крупным планом; он добродетельно упивался их протянутыми губами, и когда конфликт разрешался, убийство освящалось и добродетель увенчивалась лаврами, уходил со своей сиреной в услужливое сияние постоянно заходящего солнца.
Скосив пылающее лицо, он быстро взглянул на Ганта и судорожно выгнул шею.
На той стороне улицы пронзительный ацетиленовый свет углового фонаря холодно лился на новый кирпичный фасад театра «Орфеум».
Всю неделю Гус Нолан и его «Персики из Джорджии».
А также Пидмонтский комический квартет и мисс Бобби Дьюкейн.
Театр был тёмен — вечернее представление уже кончилось.
Они с любопытством смотрели через улицу на афиши.
Где были Персики в этом холодном безмолвии?
Сейчас — в «Афинах» на площади.
Они всегда ходят туда после выступления.
Гант взглянул на свои часы.
11 часов 12 минут.
Большой Билл Месслер снаружи помахивает дубинкой и посматривает на них.
На табуретах у стойки десяток прожигателей жизни и глазеющих сердцеедов.
У меня за углом автомобиль.
Любовная игра в затруднительных условиях.
Позже — «Женевьева» на Либерти-стрит.
Они все там останавливаются.
Шёпот.
Шорох шагов.
Полицейские налёты.
Наверное, среди них есть девушки из хороших семей, думал Гант.
Напротив баптистской церкви перед «Похоронным бюро» Горэма стоял катафалк.
Сквозь папоротники тускло пробивался свет.
Кто бы это? — размышлял он.
Мисс Энни Пэттон при смерти.
Ей уже за восемьдесят.
Какой-нибудь лёгочник из Нью-Йорка с запавшими щёками.
Кто-нибудь — всё время, всё время.
Ждут часа неизбежного равно.
О господи!
Теряя аппетит, он думал о похоронных бюро и гробовщиках и, в частности, о мистере Горэме.
У него были светлые волосы и белые брови.
Откладывал свадьбу до смерти этого богатого молодого кубинца, чтобы повезти её на медовый месяц в Гавану.
У баптистской церкви они свернули на Спринг-стрит.