Это и вправду похоже на город мёртвых, думал Юджин.
Город, огранённый инеем, заледенев под звёздами, лежал в каталепсии.
Все жизненные процессы замерли.
Ничто не старело, ничто не ветшало, ничто не умирало.
Это была победа над временем.
Если бы всесильный демон щёлкнул пальцами и остановил всю жизнь на мгновение, равное столетию, кто заметил бы это?
Каждый человек — Спящая Красавица.
Разбуди меня пораньше, если ты проснешься, мама. Разбуди меня пораньше.
Он попытался разглядеть жизнь и движение за стенами — и не сумел.
Жили только он и Гант.
Ибо дом не выдаёт ничего — за его невозмутимым тихим фасадом может крыться даже убийство.
Он подумал, что такой должна быть Троя — совершенной, не тронутой тлением, как в тот день, когда пал Гектор.
Только они её сожгли.
Найти древние города такими, какими они были, неразрушенными — эта картина его заворожила.
Погибшую Атлантиду.
Город Ис.
Древние утраченные города, поглощённые морем.
Огромные безлюдные улицы, без следа запустения, наполнялись эхом его одиноких шагов; он бродил по обширным галереям, он вступал в атрий, его башмаки звенели по плитам храма.
Или же, упоённо размышлял он, остаться одному с группой хорошеньких женщин в городе, откуда все остальные жители бежали в страхе перед чумой, землетрясением, извержением вулкана или ещё какой-либо грозной опасностью, которой только он мог презрительно пренебречь.
Облизывая губы кончиком языка, он представлял, как будет сибаритствовать в лучших кондитерских и бакалейных лавках — заглатывать, точно анаконда, заграничные деликатесы: вкуснейших рыбок из России, Франции и Сардинии, угольно-чёрные окорока из Англии, спелые оливки, персики в коньяке и шоколадки с ликерной начинкой.
Он будет извлекать из старых погребов маслянистое бургундское, отбивать о стену золотые горлышки охлаждённых землёй бутылок с шампанским и утолять полуденную жажду, выдернув затычку из огромной бочки с Munchener dunkels.
Когда его белье станет грязным, он найдёт себе новое, шёлковое, и самые тонкие рубашки; каждый день он будет обзаводиться новой шляпой — и новым костюмом, как только пожелает.
Каждый день он будет переходить в новый дом и каждую ночь спать в новой постели, пока наконец не изберёт для постоянного жительства наиболее роскошный особняк и не снесёт туда лучшие сокровища всех библиотек города.
И наконец, когда он захочет какую-нибудь из тех нескольких оставшихся в городе женщин, которые будут тратить всё своё время на то, чтобы изыскивать новые способы его обольщения, он призовёт её, ударяя в колокол на здании суда — число ударов будет соответствовать её номеру (он каждой даст номер).
Он жаждал одиночества в неограниченном изобилии.
Его тёмное пылающее воображение обращалось к царствам на дне моря, к замкам на головокружительных утёсах и к царству эльфов глубоко в земных недрах.
Он ощупью искал край фей, куда не ведёт никакая дверь, — ту безграничную манящую страну, начинающуюся где-то под листом или под камнем.
И ни одна птица не пела.
И более реалистично он представлял себе своё великолепное подземное обиталище — пещеры, скрытые глубоко в сердце горы, обширные помещения в бурой земле, пышно убранные его пчелиной добычей.
Прохладные спрятанные цистерны будут снабжать его воздухом; сквозь потайное отверстие в склоне он будет глядеть на петляющую дорогу и на вооружённых солдат, явившихся сюда, чтобы отыскать его; и услышит шорох их тщетных поисков у себя над головой.
Он будет ловить больших рыб в подземных озерах, его огромные земляные погреба будут уставлены старыми винами, он будет отбирать у мира лучшие сокровища, включая самых красивых женщин, и его никогда не поймают.
Копи царя Соломона.
Та.
Прозерпина.
Али-Баба.
Орфей и Эвридика.
Нагим я вышел из утробы матери.
Нагим возвращусь.
Пусть материнская утроба земли поглотит меня.
Нагой, бесстрашный, крохотный человек, поглощённый огромными бурыми недрами.
Они подходили к последнему перекрёстку перед «Диксилендом».
И тут только мальчик заметил, что они идут гораздо быстрее, чем раньше, — что ему приходится чуть ли не бежать, чтобы не отстать от неуклюже и размашисто шагающего Ганта.
Его отец тихонько постанывал на долгих дрожащих выдохах и прижимал ладонь к больному месту.
Юджин глупо прыснул.
Гант бросил на него взгляд, полный упрёка и физической муки.
— Ох-х-х!
Боже милосердный! — взвизгнул он. — Мне больно!
И Юджина сразу охватила жалость.
Впервые он ясно увидел, что великий Гант состарился.
Смуглое лицо пожелтело и утратило упругость.