Он написал «удовлетворить» поперёк их прошения.
Вот фотография этого документа, — чистыми пергаментными пальцами он протянул раскрытую книгу.
— Боже милостивый! — сказал Гант, впиваясь взглядом в страницу.
— Наверное, в жарких странах это широко распространено.
Он облизал большой палец и смакующе ухмыльнулся про себя.
Покойный Оскар Уайльд, например.
21
В первые годы болезни Гант ещё не утратил былой энергии, хотя она несколько ослабела.
Вначале лечение Кардьяка приносило ему значительное облегчение и выпадали спокойные периоды, когда он почти верил в своё выздоровление.
Но бывало, что он за одну ночь впадал в хнычущую сенильность, по нескольку дней лениво лежал в постели и расслабленно подчинялся своему недугу.
Такие переломы обычно наступали сразу же вслед за буйным запоем.
Все питейные заведения города были закрыты уже несколько лет: Алтамонт одним из первых проголосовал за «местный запрет".
Гант благочестиво отдал свой голос за чистоту нравов.
Юджин запомнил этот давний день, когда он гордо провожал отца к урнам для голосования.
Воинствующие «сухие», чтобы показать всем, как они намерены голосовать, прикрепляли к лацканам белые розетки.
Это был знак чистоты.
Нераскаянные «мокрые» носили красные розетки.
День искупления, возвещённый неистовыми вострублениями в протестантских церквях, занялся над закалённой армией хорошо вымуштрованных трезвенников.
Те «мокрые», которые победоносно выдержали натиск церковной кафедры и домашнего очага — число их (увы, увы!) было незначительно, — пошли на смерть с героической решимостью и благородством, позаимствованными у людей, которые гибнут, самозабвенно сражаясь против неисчислимой толпы.
Они не знали, какой высокий принцип отстаивают: они знали только, что противостоят общине, пропитанной поповским духом, — самой страшной силе в маленьких селениях.
Им никто не говорил, что они встали на защиту свободы; багроволице и упрямо они, ощущая в ноздрях крепкий бурый запах стыда, встали на сторону красноносого, краснолицего, расточительного Демона Алкоголя, дышащего перегаром.
Так они и шли, увенчанные листьями винограда, окутанные добрыми парами ржаного виски и с мужественными неуступчивыми улыбками на решительных губах.
Когда они приближались к урнам, ища взглядом боевых товарищей, точно окружённые рыцари, ревностные церковные деятельницы города, склонившиеся, подобно охотницам с натянутыми сворками в руках, отдавали команду ученикам воскресных школ, только того и ждавшим.
Одетые в белое, сжимая в маленьких кулачках крохотные древки американских флажков, эти пигмеи, чудовищные, как бывают чудовищны только дети, когда их превращают в покорные рупоры лозунгов и праведных кампаний, кидались с визгливыми воплями на очередного Гулливера.
Вон он, дети!
Ату его!
Кружась вокруг намеченной жертвы в диком колдовском хороводе, они пели пискливыми пустыми голосами:
Мы — святая радость матерей,
Будущие граждане страны.
Так ужли страданьям с юных дней
Будем вами мы обречены?
Откажитесь от привычки злой,
Матерей и жён утишьте боль,
В пользу их отдайте голос свой,
И да сгинет Демон Алкоголь!
Юджин содрогнулся и поглядел на белую эмблему Ганта с застенчивой гордостью.
Они благополучно прошли мимо злополучных алкоголиков, которые островками в пенистых волнах младенческой невинности злобно улыбались в задранные личики святой радости матерей.
Будь они мои, я бы расписал им задницу, думали они — но не вслух.
Перед гофрированными железными стенами склада Гант на минуту остановился, отвечая на пылкие поздравления нескольких дам из Первой баптистской церкви — миссис Таркинтон, миссис Фэгг Сладер, миссис Ч.
М. Макдонелл и миссис У.
Г. (Петт) Пентленд, которая, густо напудренная, душно шуршала длинной юбкой из серого шёлка и благородно морщила нос над воротником на китовом усе.
Она питала к Ганту тёплую симпатию.
— Где Уилл? — спросил он.
— Помогает торговцам спиртным набивать карманы, вместо того чтобы здесь помогать божьему делу, — ответила она с христианской злостью.
— Никто, кроме вас, не знает, мистер Гант, что мне приходится переносить.
Вам у себя дома тоже ведь приходится переносить пентлендовские выверты, — добавила она с прозрачной многозначительностью.
Он соболезнующе покачал головой и устремил печальный взгляд в канаву.
— О господи, Петт!
Мы прошли сквозь жернова — и вы и я.
Запах сохнущих корений и лаврового листа на складе крутой спиралью ввинчивался с узкие щели его ноздрей.