— Когда настает час высказаться за благое дело, — объявила Петт остальным дамам, — Уилл Гант всегда бывает готов выполнить свой долг.
Он поглядел на запад, в сторону Писги, далеко видящим государственным взглядом.
— Спиртное — это проклятие и забота, — сказал он.
— Оно приносило страдания неисчислимым миллионам…
— Аминь, аминь! — негромко, нараспев произнесла миссис Таркинтон, ритмично покачивая широкими бёдрами.
— …оно приносило нищету, болезни и страдания сотням тысяч семей, разбивало сердца матерей и жён и вырывало хлеб изо рта осиротевших малюток.
— Аминь, брат.
— Оно… — начал Гант, но в этот миг его беспокойный взгляд упал на широкую красную физиономию Тима О'Дойла и на свирепую обакенбарденную алкоголичность майора Амброза Нетерсола, двух видных кабатчиков, которые стояли неподалёку от двери, всего в шести футах от него, и внимательно слушали.
— Валяйте говорите дальше, — потребовал майор Нетерсол грудным басом лягушки-быка.
— Валяйте, У.
О., только, бога ради, не рыгните.
— А, чёрт! — сказал Тим О'Дойл, вытирая тоненький ручеёк табачной жвачки с уголка толстого обезьяньего рта.
— Сколько раз я видел, как он шёл к двери, а выходил в окно.
Когда мы видели, что он идёт, так нанимали двух помощников откупоривать бутылки.
Он, бывало, платил буфетчику премию, чтобы тот открыл заведение пораньше.
— Не обращайте на них внимания, сударыни, прошу вас, — сказал Гант уничтожающе.
— Они низшие из низких, ополоумевшие от виски подонки человечества, даже не заслуживающие того, чтобы называться людьми, так они дегенерировали в обратном направлении.
Широко взмахнув широкополой шляпой, он скрылся за дверью склада.
— Чёрт побери! — одобрительно сказал Амброз Нетерсол.
— Никто, кроме У.
О., не умеет завязывать человеческую речь в такие узлы.
Но не прошло и двух месяцев, как он уже горько вопиял от неутолённой жажды.
Год за годом он выписывал из Балтимора разрешённую квоту — галлон виски на две недели.
Это была эпоха тайных забегаловок.
Весь город был минирован ими.
Преобладающими напитками были скверное ржаное виски и кукурузный самогон.
Он старился, он был болен, он всё ещё пил.
Жиденькая струйка похоти с трудом ползла по пересохшему оврагу желания и завершалась сухой бесплодностью сластолюбивых прикосновений.
Он дарил хорошеньким летним вдовушкам в «Диксиленде» деньги, бельё и шёлковые чулки, которые натягивал на их красивые ноги в пыльном полумраке своей маленькой конторы.
Улыбаясь с невозмутимой нежностью, миссис Селборн медленно протягивала тяжёлые ноги, чтобы их с тёплым звонким шлепком перехватил его подарок — зелёные шёлковые подвязки.
Потом — облизывая большой палец с хитроватой узкой улыбкой — он рассказывал.
В отсутствие Хелен второй этаж дома на Вудсон-стрит сняла соломенная вдова сорока девяти лет с высоко уложенными, крашенными хной волосами, подпертой корсетом грудью, выпяченными по крутым диагоналям архитектурными бёдрами, мясистыми веснушчатыми руками и рыхлым свинцово-дряблым лицом в штукатурке яркой косметики.
— Смахивает на авантюристку, а? — с надеждой говорил Гант.
У неё был сын.
Четырнадцать лет, круглое оливково-смуглое лицо, мягкое белое тело и тонкие ноги.
Он сосредоточенно грыз ногти.
Волосы и глаза у него были тёмные, лицо исполнено печальной скрытности.
Он был благоразумен и в нужный момент незаметно исчезал.
Гант приходил домой раньше обычного.
Вдова весело покачивалась в качалке на крыльце.
Он изысканно кланялся и называл её «мадам».
Она кокетливой кошечкой болтала с ним, наваливаясь на скрипящие перила лестницы.
Она уютно улыбалась ему сладкой улыбкой.
Она без церемоний проходила через гостиную, где он теперь спал.
Как-то вечером, едва он вошёл в дом, она появилась из ванной, распространяя лёгкий аромат наилучшего мыла и колыхаясь в огненно-красном кимоно.
Очень ещё красивая женщина, подумал он.
Добрый вечер, мадам.
Он встал с качалки, отложил в сторону хрустящие листы вечерней газеты (республиканской) и снял стальные очки с широкой лопасти своего носа.
Она пружинистой походкой подошла к пустому камину, оттягивая кимоно на груди руками в синих прожилках.
Быстро, с весёлой усмешкой, она распахнула кимоно, открыв худые ноги в шёлковых чулках и пухлые бёдра в ярких пышных оборках голубых шёлковых панталон.