— Миленькие, правда? — прощебетала она приглашающе, но несколько неопределённо.
Затем, когда он живо шагнул вперёд, она ускользнула, как грузная менада, провоцирующая вакхическую погоню.
— Яблочки, — согласился он, включая всё.
С этих пор она начала готовить ему завтрак.
Элиза взирала на них из «Диксиленда» горькими глазами.
Он не обладал талантом притворства и скрытности.
Его утренние и вечерние визиты стали короче, выражения умереннее.
— Я знаю, чем вы занимаетесь, — сказала она.
— Не воображайте, будто я не знаю.
Он смущённо ухмыльнулся и облизнул палец.
Её рот несколько секунд подёргивался в тщетной попытке заговорить.
Она пронзила жарящийся бифштекс и перевернула его на сырую спинку, мстительно улыбаясь в клубящемся столбе жирного синеватого чада.
Гант неловко потыкал её в бок негнущимися пальцами; она визгливо запротестовала, сердясь и посмеиваясь, и сделала неуклюжий, негодующий шаг в сторону.
— Убирайтесь!
Я не желаю, чтобы вы тут увивались.
Время для этого прошло.
— Она засмеялась с язвительной насмешливостью.
— А ведь вы жалеете?
Хоть присягнуть! — продолжала она, помяв губы секунду-другую, прежде чем заговорить.
— Постыдились бы!
Все над вами смеются у вас за спиной.
— Лжёшь!
Клянусь богом, ты лжёшь! — великолепно загремел он, задетый её словами.
Тор, мечущий молот.
Но его новая любовь очень быстро ему надоела.
Он был утомлён и испуган таким быстрым пресыщением.
Некоторое время он давал вдове кое-какие деньги и не напоминал ей о квартирной плате.
Теперь свои бешеные проклятия он адресовал ей и, расхаживая по лабиринту мраморов в мастерской, зловеще бормотал себе под нос, ибо понял, что его дом утратил былую свободу и он посадил себе на шею деспотическую старую ведьму.
Как-то вечером он вернулся домой в пьяном исступлении, выгнал её из спальни неодетую, без зубов и ненаштукатуренную. Она убегала от него, волоча за собой зажатое в подагрических пальцах кимоно. В конце концов он загнал её во двор к большой вишне и начал бегать за ней вокруг ствола, завывая, свирепо размахивая руками, а она щебетала от страха, бросала расщепленные взгляды и туда, и сюда, и повсюду, где подслушивали соседи, натягивала смятое кимоно, слегка прикрывшее непристойную пляску её грудей, и взывала о помощи.
Помощь не явилась.
— Стерва! — вопил он.
— Я убью тебя.
Ты выпила мою кровь, ты довела меня до гибели и упиваешься моими несчастьями, с дьявольской радостью прислушиваясь к моим предсмертным хрипам, кровожадное и противоестественное ты чудовище.
Она ловко оставляла ствол между ним и собой, а когда поток проклятий на мгновение занял его внимание целиком, на окрылённых страхом ногах выскочила на улицу и бросилась в убежище таркинтоновского дома.
Пока она приходила в себя в успокоительных объятиях миссис Таркинтон, истерически всхлипывая и растирая промоины на своём жалком накрашенном лице, до них доносились мечущиеся хаотические шаги в стенах его дома, громкий треск падающей мебели и его яростное ругательство, когда он упал на пол.
— Он убьёт себя!
Он убьёт себя! — вскричала она.
— Он не понимает, что он делает.
Боже мой, — плакала она.
— За всю мою жизнь ни один мужчина никогда со мной так не разговаривал.
В стенах своего дома Гант тяжело упал на пол.
Наступила тишина.
Вдова боязливо поднялась.
— Он неплохой человек, — прошептала она.
Как-то утром в начале лета, после возвращения Хелен, Юджина разбудили возбуждённые крики и шарканье подошв по коротким деревянным мосткам, которые огибали заднюю стену дома и вели к домику для игр — маленькому сооружению из сосновых досок с единственной затхлой комнатой внутри: он мог бы почти дотянуться до карниза домика, если бы сполз к краю крыши, круто уходившей вниз от окна мансарды, где он спал.
Домик для игр был ещё одним неожиданным порождением гантовской фантазии: он был построен для детей, когда они были ещё маленькими.
В течение многих лет им не пользовались, и он превратился в восхитительное убежище; воздух, запертый в нём, застоявшийся и прохладный, был навеки пропитан ароматом сосновых досок, ящиков с книгами и пыльных журналов.
Последние несколько недель в домике проживала Энни, южнокаролинская кухарка миссис Селборн — полная красивая негритянка тридцати пяти лет, с кожей насыщенного медно-коричневого цвета.
Она приехала провести лето в горах, рассчитывая подрабатывать в отеле или в пансионе, — она была хорошей кухаркой.
Хелен наняла её за пять долларов в неделю.