Она отошла, что-то сердито бормоча.
Юджин истомлённо перекатывался по полу, подрыгивая одной ногой так, словно его только что обезглавили, и слепо дёргая завязки ночной рубашки у горла.
Из его широко разинутого рта время от времени вырывалось слабое кудахтанье.
Они хохотали буйно, беспомощно, сливая в этот сумасшедший смех всю накопившуюся в них многослойную истерику, смывая в миг яростной капитуляции все страхи и фатальность своих жизней, боль старости и смерти.
Умирая, он расхаживал между ними, выкрикивал свою жалобу на пристальный взгляд божьего ока, лишённого век, тревожными глазами исподтишка оценивал их смех, и в уголках его хнычущего рта лукаво играла лёгкая довольная усмешка.
Смыкаясь над подводными течениями, покачиваясь в их объятиях, колыхалась Саргассова жизнь Элизы, когда утром дыхание кухонного воздуха пробиралось сквозь ревниво охраняемую щелку её двери и плавно колыхало пучки старых верёвочек.
Она мягко протирала маленькие близорукие глаза, смутно улыбаясь сонным воспоминаниям о давних потерях.
Её мозолистые пальцы всё ещё тихонько шарили по постели рядом, и когда она обнаруживала, что возле неё никого нет, она просыпалась.
И помнила.
Мой младший, мой старший, последний горький плод, о тьма души, о дальнее и одинокое, где?
О его лицо в памяти!
Сын-смерть, товарищ моей гибели, последняя чеканка моей плоти, согревавший мой бок и свёртывавшийся у моей спины.
Ушёл?
Отсечён от меня?
Когда?
Где?
Хлопала сетчатая дверь, посыльный вываливал на стол фаршированные колбаски, негритянка возилась у плиты.
Сна больше не было.
Бен проходил по «Диксиленду» незаметно, но не украдкой, ни в чём не признаваясь, ничего не скрывая.
Его смех мягко пронизывал темноту над монотонным поскрипыванием деревянных качелей на веранде.
Миссис Перт смеялась ласково и сочувственно.
Ей было сорок три года — крупная женщина с кроткими манерами, которая много пила.
Когда она бывала пьяна, голос у неё был мягким, негромким и смутным, она смеялась неуверенно и тихо и ходила с осторожной алкоголичной сосредоточенностью.
Одевалась она хорошо, была пышнотела, но не выглядела чувственной.
Черты лица у неё были правильные, волосы — мягкие, тёмно-каштановые, глаза — голубые, чуть мутные.
Она посмеивалась уютно и весело.
Они все её очень любили.
Хелен называла её
«Толстушкой».
Её муж был коммивояжером фармацевтической фирмы — в его территорию входили Теннесси, Арканзас и Миссисипи, и в Алтамонт он приезжал раз в четыре месяца на две недели.
Её дочь Кэтрин, которая была почти ровесницей Бена, каждое лето проводила в «Диксиленде» несколько недель.
Она была школьной учительницей в маленьком теннессийском городке.
Бен был рыцарем обеих.
Разговаривая с ним, миссис Перт мягко посмеивалась и называла его «старина Бен».
Он сидел в темноте, немного говорил, немного напевал, иногда смеялся — тихонько, в своём высоком минорном ключе, зажимая сигарету в развилке пальцев слоновой кости и глубоко затягиваясь.
Он покупал фляжку виски, и они выпивали её совсем тихо.
Пожалуй, только разговаривали чуть больше.
Но никогда не шумели.
Иногда они в полночь вставали с качелей, выходили на улицу и удалялись под развесистыми деревьями.
И до конца ночи не возвращались.
Элиза, гладившая на кухне большую кучу белья, начинала прислушиваться.
Потом поднималась по лестнице, осторожно заглядывала в комнату миссис Перт и, спускаясь, задумчиво мяла губы.
У неё была потребность обсуждать всё это с Хелен.
Между ними существовала странная, полная вызова общность.
Они вместе смеялись или ожесточённо сердились.
— Да конечно же, — нетерпеливо отозвалась Хелен.
— Я всегда это знала.
Тем не менее она с любопытством посмотрела на дверь, полуоткрыв крупные зубы в золоте пломб, с выражением детской веры, недоумения, скепсиса и наивной обиды на большом крупнокостном лице.
— Ты думаешь, он и правда?..
Не может быть, мама.