Дьявольские голоса, прекрасные и сонно-громкие, взывали сверху сквозь мрак и свет, разматывая нить древней памяти.
Слепо пошатываясь в выбеленном извёсткой свете, он медленно открывал зашитые сном глаза, рождаясь заново, иссекаемый из мрака.
Пробудись, мальчик с призрачным слухом, но пробудись во мрак.
Пробудись, фантом, — в нас, в нас!
Испытай, испытай, о, испытай этот путь.
Распахни стену света.
Призрак, призрак, кто этот призрак?
Затерянный, затерянный.
Призрак, призрак, кто этот призрак?
О, шёпотный смех.
Юджин!
Юджин!
Здесь, о, здесь, Юджин.
Здесь, Юджин.
Разве ты забыл?
Лист, скала, стена света.
Подними скалу, Юджин, — лист, камень, ненайденная дверь.
Возвратись, возвратись.
Голос, остранённый сном, и громкий, вовеки далёко-близкий, говорил.
Юджин!
Говорил, замолкал, не говоря, продолжал говорить.
Говорил в нём.
Где темнота, сын, там свет.
Попробуй вспомнить, мальчик, знакомое слово.
В начале был Логос.
За пределом — беспредельная зелёно-лесная страна.
Вчера, помнишь?
Далеко-лесная звенела песня рога.
Океано-лесная, водно-далёкая, в коралловых гротах океано-далёкая песня рога.
Дамы с колдовскими лицами в бутылочно-зелёных нарядах, покачивающиеся в сёдлах.
Русалки без чешуй, прелестные в колоннадах океанского дна.
Скрытая страна под скалой.
Бегущие лесные девы, врастающие в кору.
Издалека, слабея, по мере того как он просыпался, они звали его всё тише.
А потом — более мощная песнь, из горла демонов, подкованная ветром.
Брат, о брат!
Они мчались вниз за край мрака, уносились по ветру, как пули.
О утраченный и ветром оплаканный призрак, вернись, вернись.
Он одевался и тихо спускался по лестнице на заднее крыльцо.
Прохладный воздух, заряженный голубым звёздным светом, пробуждал его тело электрическим ударом, но, пока он шёл к центру города по безмолвным улицам, странный звон в его ушах не утихал.
Он прислушивался, словно собственный призрак, к своим шагам, слышал издалека подмигивающее мерцание уличных фонарей, сквозь затопленные морем глаза видел город.
В его сердце звучала торжественная музыка.
Она наполняла землю, воздух, вселенную; она была негромкой, но вездесущей, и она говорила ему о смерти и мраке и о том, что на равнину сходятся в марше всё, кто живёт и кто жил.
Мир был заполнен безмолвными марширующими людьми — ни слова не было сказано, но в сердце каждого таилось всеобщее знание, слово, которое все люди знали и забыли, утраченный ключ, открывающий тюремные ворота, тропу на небеса, и, переполненный рвущейся ввысь музыкой, он вскричал:
«Я вспомню.
Когда я увижу это место, я узнаю его».
Жаркие полосы света мутно лились из дверей и окон редакции.
Из типографии внизу доносился нарастающий рёв — ротационная машина постепенно набирала полный ход.
Когда он вошёл в редакцию и хлебнул тёплую волну стали и краски, которыми был пропитан воздух, он внезапно проснулся, его эфемерное одурманенное тело мгновенно отяжелело, словно стихийный дух, чья бесплотная субстанция овеществляется, едва коснувшись земли.
Разносчики газет шумной чередой дефилировали мимо стола заведующего отделом распространения, сдавая собранные деньги — холодные горсти захватанных монет.