Своих злостных неплательщиков он преследовал с бешеным упорством.
Он выслушивал их легковесные обещания, не выражая сомнений; он захватывал их врасплох у них дома или у соседей, он настаивал так упрямо, что в конце концов, неохотно или добродушно, они уплачивали часть своего долга.
Ничего подобного не добивался ни один из его предшественников, но он продолжал нервничать над своими счётами, пока не обнаружил, что заведующий отделом распространения приобрёл привычку ставить его в пример наиболее нерадивым из своих подчинённых.
Когда он выгребал на стол заведующего кучку с таким трудом собранных мелких монет, его начальник укоризненно поворачивался к ленивцу и говорил:
— Вот посмотри!
И он приносит столько каждую неделю!
А ведь у него черномазые!
И бледное лицо Юджина пламенело от радости и гордости.
Он отвечал этому великому человеку дрожащим голосом.
Ему трудно было говорить.
Когда ветер с воем проносился во мраке, он разражался маниакальным смехом.
Он высоко подпрыгивал с визгом безумного ликования, выдавливал из своей глотки дурацкий животный писк и швырял газеты в жиденькие стены лачуг с исступленной силой.
Он был свободен, он был один.
Он слышал вой паровозного гудка — где-то совсем недалеко.
В темноте он простирал руки к человеку на рельсах, к своему брату в огромных очках, со стальной твёрдостью неотрывно смотрящему на рельсы.
Он уже меньше ёжился под угрозой семейного кулака.
Он радостно переставал задумываться о том, сколь он недостоин.
Сидя бок о бок в буфете с другими разносчиками, он научился курить, и в сладостном синем воздухе весны, когда он спускался с холма в свой район, ему открылась красота Дамы Никотин, восхитительной феи, которая завивалась в его мозгу, оставляла аромат острого дыхания в его юных ноздрях, вяжущий поцелуй на его губах.
Он был отточенным лезвием.
Весна вонзила острый шип в его сердце, исторгла безумный вопль из его уст.
И для этого у него не было слов.
Он знал голод.
Он знал жажду.
В нём вздымалось великое пламя.
Ночью он охлаждал пылающее лицо у журчащих питьевых фонтанчиков.
Наедине с собой он иногда плакал от боли и восторга.
Дома к испуганному молчанию его детства добавилась яростная сдержанность.
Он был напряжён, как скаковой конь.
Белый атом изначальной ярости взрывался в нём, как ракета, и он разражался безумными ругательствами.
— Что с ним такое?
Пентлендовское сумасшествие даёт себя знать? — спрашивала Хелен, сидя на кухне у Элизы.
Элиза несколько мгновений многозначительно мяла губы и медленно покачивала головой.
— Неужто ты не понимаешь, деточка? — сказала она с хитрой улыбкой.
Его неудержимо тянуло к неграм.
После школы он отправлялся бесцельно бродить по ячеистому улью Негритянского квартала.
Резкая вонь ручья, струящего бурую клоачную гущу по истёртым валунам, запах древесного дыма и белья, кипящего в чёрном чугунном котле на заднем дворе, низкие кадансы тропических сумерек, неясные фигуры, скользящие, падающие и исчезающие под мерцающий аккомпанемент оркестра маленьких звуков.
Тугие вервии богатого языка в сизых сумерках, жирное шипенье жарящейся рыбы, печальное, далёкое бренчание банджо и дальний топот тяжёлых ног; голоса — нильские, стонущие над рекой, и дымный свет четырёх тысяч коптящих ламп в лачугах и в сдающихся покомнатно домах.
С невысокого центрального холма, вокруг которого лепился квартал, неслись задыхающиеся голоса прихожан баптистской церкви Святого Распятия — они нарастали в изматывающем и неспадающем исступлении с семи вечера до двух ночи, сливаясь в дикий тропический вопль, греха, любви, смерти.
Мрак был ульем плоти и тайны.
Повсюду журчали буйные ключи смеха.
По-кошачьи скользили смутные фигуры.
Всё было имманентным.
Всё было далёким.
Ничего нельзя было коснуться.
В этой древней колдовской магии мрака он начал познавать жуткую невинность зла, грозную юность древней расы. Его губы вздёргивались, обнажая зубы; он рыскал в темноте, размахивая руками, и его глаза сияли.
Волны стыда и ужаса, неясные, неопознаваемые, прокатывались через него.
Он не решался признать вопрос, владевший его сердцем.
Значительную часть его списка составляли добропорядочные трудолюбивые негры — парикмахеры, портные, бакалейщики, фармацевты и чернокожие домашние хозяйки в ситцевых фартуках: все они каждую неделю аккуратно платили в назначенный день, встречали его дружелюбной сверкающей улыбкой и уважительными наименованиями, нелепыми и добродушными — «мистер», «полковник», «генерал», «сенатор» и так далее.
Все они знали Ганта.
Но остальную часть — и именно к ней тяготели его желания и любопытство — составляли «летуны», молодые мужчины и женщины, которые добывали себе средства существования подозрительными способами, вели разнообразную жизнь, таинственно скользили по сотам из ячейки в ячейку и населяли ночь своей мелькающей смутностью.