Кроме того, календарь — дар алтамонтской Компании доставки на дом угля и льда, на котором молодая индианка неслась в своём каноэ по лунной дорожке, и кудрявая благочестивая пропись в рамочке орехового дерева: «Господь любит и тех и других».
— Чего ты хочешь? — шепнула Элла Корпенинг, поворачиваясь к нему.
Откуда-то издалека до него донесся призрачный отзвук его собственного голоса:
— Разденься.
Её юбка кольцом упала вокруг её ног.
Она сняла накрахмаленную блузку.
Через секунду она стояла перед ним совсем нагая, если не считать чулок.
Она часто дышала, её упругий язык быстро облизывал губы.
— Танцуй! — крикнул он.
— Танцуй!
Она начала негромко постанывать, по её мощному желтому телу пробежали волны дрожи; её бедра и тяжелые круглые груди медленно колыхались в чувственном ритме.
Прямые напомаженные волосы тяжёлым пучком упали ей на шею.
Балансируя, она протянула вперёд руки, и веки сомкнулись на её больших желтоватых глазах.
Она подошла к нему, и он почувствовал на своём лице её жаркое дыхание, ощутил душащий вал её грудей.
Его, как щепку, втягивал бешеный водоворот её страсти.
Сильные жёлтые пальцы, словно браслеты, обхватили его тонкие руки чуть ниже плеча.
Она медленно раскачивала его, крепко прижав к себе.
Он отчаянно пятился к двери, захлёбываясь в её объятиях.
— Пусти, черномазая… пусти, — прохрипел он.
Она медленно разомкнула руки — не открывая глаз, постанывая, она отступила, словно он был молодым деревцем.
Тоскливо и жалобно она повторяла нараспев одни и те же звуки, завершая их низким протяжным стоном.
Её лицо, колонна её шеи и большегрудый торс покрылись ручейками пота.
Юджин слепо кинулся в дверь, пробежал через кухню и, задыхаясь, выбрался на воздух.
Её монотонный напев, не нарушенный, не прерванный его уходом, преследовал его на ветхих ступеньках.
Он остановился перевести дух, только когда добрался до рыночной площади.
Внизу, в лощине, и на холме за ней в сумерках светили коптящие лампы Негритянского квартала.
Из тёмного улья поднимался далёкий смех — звучный, тропический, буйный.
Он слышал тоскующее побренькивание, размеренный топот далёких невидимых ног, и над всеми этими звуками, сквозь них, он слышал — ещё призрачнее, ещё дальше — стремительные причитания грешников в церкви.
23
???????? ??? ?????? ???????? ????? ?????????? ???????????? ??? ??? ???????? ???????.
Он не рассказал Леонардам, что работает по утрам.
Он знал, что они будут возражать против этого и что их возражения воплотятся в победоносном доводе сниженных баллов.
Кроме того, он знал, что Маргарет Леонард будет зловеще говорить о подорванном здоровье, об ущербе, наносимом надеждам грядущих лет, о потерянных часах сладкого утреннего сна, которые ничем нельзя возместить.
На самом деле он стал теперь гораздо крепче, чем был раньше.
Он стал тяжелее и сильнее.
Но иногда он томительно хотел спать. К полудню голова у него становилась тупой и свинцовой, потом он приободрялся, но после восьми часов ему уже никак не удавалось заставить свой сонный мозг сосредоточиться на книге.
Дисциплине он не научился вовсе.
Под опёкой Леонардов он даже проникся к ней романтическим презрением.
Маргарет Леонард обладала удивительной способностью великих людей — видеть сущность.
Доминантный цвет она видела всегда, но не всегда замечала оттенки.
Ей была свойственна вдохновенная сентиментальность.
Она считала, что «знает мальчиков», и гордилась тем, что знает их.
На самом же деле она не знала о них почти ничего.
Она ужаснулась бы, если бы ей открылся дикий душевный хаос подростка, сексуальные кошмары наступающей половой зрелости, тоска, страх, стыд, томящие мальчика в тёмном мире его желания.
Она не знала, что каждый мальчик за решёткой страха, запрещающего ему исповедаться, кажется себе чудовищем.
Этого знания у неё не было.
Но ей была дана мудрость.
Она сразу же видела, чего стоит каждый человек.
Мальчики были её героями, её маленькими божками.
Она верила, что грехи мира будут искуплены и жизнь спасена одним из них.