На восьмидесятом году!
— И ещё заметь, — сказала она, — характеры его персонажей никогда не бывают застывшими.
Ты всё время видишь их в процессе роста.
Ни один не остаётся в конце таким, каким он был в начале.
Вначале было слово.
Я — Альфа и Омега.
Лир в процессе роста.
Он стал старым и сумасшедшим.
Результат процесса роста.
Этой мелкой критической разменной монеты она набралась из лекций в колледже и из книг.
Все эти клише были — и, возможно, остаются — частью гладенького жаргона педантов.
Но ей они настоящего вреда не причинили.
Это было просто то, что говорят люди.
Она виновато чувствовала себя обязанной украшать свои объяснения этой мишурой — она боялась, что сама она даёт недостаточно.
А давала она всего только чувство, которое было настолько верным, настолько безошибочным, что она так же не могла бы плохо прочесть великие стихи, как плохие — хорошо.
У неё был голос, взысканный богом.
Она была свирелью демонического экстаза.
Она была одержимой — она не знала, в чём это заключалось, но знала, когда наступал миг одержимости.
Поющие языки всего мира вновь оживали в заклинаниях её голоса.
Она была вдохновенна.
Она была истрачена.
Она проходила через их замкнутую и запертую мальчишескую жизнь прямым и неуклонным путём стихийного духа.
Она открывала их сердца, как медальоны.
Они говорили:
«Миссис Леонард — очень хорошая женщина».
Он знал некоторые стихотворения Бена Джонсона, включая прекрасный «Гимн Диане» — охотнице-царице, целомудренно-прекрасной, и великую дань уважения Шекспиру, которая подымала дыбом его волосы строками:
…но призови гремящего Эсхила,
Софокла с Еврипидом к нам…
— и брала за горло строками:
Он сын был всех веков, не этих лет,
И Муз ещё не миновал расцвет…
Элегия маленькому Салатиэлю Пейви, ребёнку-актёру, была мёдом из львиной пасти.
Но она была слишком длинна.
Геррика, помеченного печатью колена Бенова, он знал гораздо лучше.
Эта поэзия пела изнутри.
Она была, как он думал поздние, самым совершенным и верным лирическим голосом в английском языке — чистая, нежная, негромкая, недрожащая нота.
Эта поэзия творилась с несравненной лёгкостью, как творят вдохновенные дети.
Молодые поэты и поэтессы нашего века пытались уловить её, как они пытались уловить секрет Блейка и — более успешно — Донна.
Я, дитя, господь, к тебе
Руки возношу в мольбе…
Выше этого не могло быть ничего — ничто не могло бы превзойти эту поэзию точностью, изяществом и целостностью.
Их имена сыпались звонкими музыкальными птичьими трелями в веснушчатом солнечном свете юного мира — он с пророческой тоской перебирал нежные утраченные птичьи песенки их имён, зная, что они никогда уже не вернутся.
Геррик, Крешо, Керью, Саклинг, Кэмпьон, Ловлас, Деккер.
О, сладостная безмятежность, о, сладостная, о, сладостная безмятежность!
Он читал романы полку за полкой — всего Теккерея, все рассказы По и Готорна, «Ому» и «Тайпи» Германа Мелвилла, которые нашёл у Ганта.
Про «Моби Дика» он даже не слышал.
Он прочёл полдесятка романов Купера, всего Марка Твена, но не сумел добраться до конца ни одной книги Хоуэллса или Джеймса.
Он перечитал десяток романов Вальтера Скотта, и больше всего ему понравился «Квентин Дорвард», потому что описания пиршеств там были на редкость обильными и аппетитными.
Когда ему было четырнадцать лет, Элиза снова уехала во Флориду и оставила его пансионером у Леонардов.
Хелен со всё возрастающей усталостью и страхом странствовала по большим городам Востока и Среднего Запада.