Чудесный размер песни, открывающей действие, неземной песни сирены, манящей юного рыбака, преследовал их, как волшебная музыка.
Перегруженная мелодраматичность некоторых сцен не казалась им избитой — сцены стрельбы по яблоку и спасения в лодке их захватили.
Остальное же было, как они со скукой признавали, Великой Литературой.
Мистер Шиллер, убедились они, подобно Патрику Генри, Джорджу Вашингтону и Полю Ревиру, благоговейно почитал прелести Свободы.
Его закалённый швейцарец тяжеловесно прыгал с утёса на утёс, взывая к ней в многословных речах.
— Горы, — заметил Джон Дорси, которого в минуту озарения коснулся гений этих мест, — издавна считались оплотом Свободы.
Юджин повернул лицо в сторону западных хребтов.
Он услышал — далеко-далеко гудок и дальний гром на рельсах.
Во время этого отсутствия Элизы он жил в одной комнате с Гаем Доуком.
Гай Доук был на пять лет старше него.
Он родился в Ньюарке, в штате Нью-Джерси — он гнусавил и был энергичен, как янки.
Его мать, содержательница пансиона, приехала в Алтамонт за два года до этого, чтобы поправить здоровье — у неё был туберкулез, — и часть зимы она проводила во Флориде.
Гай Доук был среднего роста, с ловко сбитой фигурой, чёрными волосами, блестящими тёмными глазами и бледным, очень гладким лицом, которое, по мнению Юджина, чем-то напоминало рыбье брюхо. Из-за толстого подбородка нижняя часть его лица, к сожалению, казалась крупнее верхней.
Он одевался со щеголеватой аккуратностью.
Люди называли его красивым мальчиком.
Он ни с кем не сдружился.
Ученикам Леонарда этот янки был намного более чужим, чем богатый кубинский мальчик Мануэль Кевадо, чей сочный тёмный смех и ломаная речь посвящались только девушкам.
Мануэль принадлежал к более богатому Югу, но им он был понятен.
Гай Доук был лишён их полнокровия, их добродушной буйности.
Он никогда громко не хохотал.
Он обладал острым, ясным, неглубоким, окостенело-догматичным умом.
Его товарищи были скверные южные романтики, он был поддельный реалист-янки.
Таким образом, разными путями они достигали единой цели — суеверной предубеждённости.
Гай Доук уже затвердел в изложнице инфантильного цинизма американцев, живущих в больших городах.
Иногда он возился с другими ребятами, но всегда в классической манере горожанина, дурачащегося с неотёсанными деревенскими парнями.
Он был благоразумен.
Превыше всего он был благоразумен.
Он чувствовал, что безопаснее исходить из того, что Правда всегда на эшафоте, а Кривда вечно на престоле.
Избиение младенцев не приводило его в гнетущее уныние — наоборот, это зрелище доставляло ему немало горького удовольствия.
В остальном Гай Доук был очень симпатичным юношей — неглупый, упрямый, нетонкий и удовлетворённый своим остроумием.
Они жили в доме Леонарда на первом этаже; по вечерам возле ревущего огня они внимательно прислушивались к великому грому деревьев и к крадущимся поскрипывающим шагам директора, когда, осторожно спустившись по лестнице, он останавливался у их двери.
Они ели за одним столом с Маргарет, Джоном Дорси, мисс Эми, двумя детьми (Джоном Дорси-младшим, девяти лет, и Маргарет — пяти) и двумя теннессийскими племянниками Леонарда: Тайсоном Леонардом, восемнадцатилетним хитрым и грубым парнем с лицом хорька, и Дерком Барнардом, высоким стройным мальчиком семнадцати лет, с шишковатым лицом, весёлыми карими глазами и вспыльчивым характером.
За столом они поддерживали тайное общение с помощью многозначительных гримас и незаметных движений — пока Джон Дорси читал молитву, в соседа исподтишка вонзалась вилка, он хрюкал, и они задыхались от сдержанного смеха.
По ночам они вызывали друг друга стуком в пол или в потолок, хихикая, собирались и болтали в тёмном, полном сквозняков холле, а потом, когда на них обрушивался Джон Дорси, опрометью бросались в свои нетронутые постели.
Леонард прилагал отчаянные усилия, чтобы поддержать жизнь своей маленькой школы.
В первый год у него было меньше двадцати учеников, а во второй — меньше тридцати.
Из дохода, не превышавшего трёх тысяч долларов, ему приходилось платить небольшое жалование мисс Эми, которая, чтобы помочь ему, ушла из школы, где преподавала в старших классах.
Старый дом на прекрасном лесистом холме, без современных удобств и со множеством сквозняков, был сдан ему за очень небольшую плату.
Но из-за буйств тридцати мальчишек он требовал ежегодного ремонта.
Леонарды с большим упорством и мужеством вели борьбу за существование.
Еда была скудной и однообразной — за завтраком тарелка голубоватой водянистой овсянки, яйца и поджаренный хлеб; за обедом жидкий суп, горячий кислый кукурузный хлеб и варёные овощи с куском жирной свинины; за ужином разогретые сухари, маленький кусочек мяса и тушёный или варёный картофель.
Никому не разрешалось пить ни кофе, ни чая, но свежего жирного молока было сколько угодно.
У Джона Дорси всегда была корова, которую он сам доил.
Иногда на стол подавался пышный пирог с хрустящей корочкой, поджаренные в желтке тартинки или имбирные пряники — изделия Маргарет.
Она готовила прекрасно.
Часто по вечерам Гай Доук тихонько выбирался через окно на боковое крыльцо и ускользал по дороге под защитный рёв деревьев.
Он возвращался из города часа через два и торжествующе влезал в комнату с бумажным мешком, полным бутербродов с горячей колбасой, покрытых густым слоем горчицы, рубленого лука и жгучего мексиканского соуса.
С лукавой усмешкой он снимал фольгу с двух пятицентовых сигар, и они роскошно курили, приятно взбодрённые собственной дерзостью, и осторожно выпускали дым в трубу на случай внезапного появления директора.
Из ветра и ночи Гай, кроме того, приносил добрый солёный хлеб городских новостей, подхваченных на улицах и в лавках сплетен и доблестное бахвальство любезников из аптеки.
Пока они курили и набивали рты толстыми вкусными кусками бутербродов, они поглядывали друг на друга с довольными смешками, разыгрывая вот такую безумную симфонию смеха: