Апрель — самый жестокий из всех месяцев.
Юджин вздрогнул, отступил, а затем спокойно остановился: память о старом бунте прогнала почтение.
Маргарет в библиотеке читала детям «Речных малышей".
— Мистер Леонард велел спросить — можно мне уйти? — сказал он.
И её глаза совсем потемнели.
— Да, шалопай.
Иди, — сказала она.
— Скажи мне, мальчик, — ласково и нежно спросила она, — неужели ты не можешь вести себя чуть-чуть получше?
— Да, мэм, — обещал он беззаботно, — Я попробую.
Не говори, что ничего борьба не даст.
Она улыбнулась его горячей гарцующей нервности.
— В аду тебя поджарят, как селёдку, — сказала она мягко.
— Убирайся отсюда.
И он умчался прочь от женского монастыря целомудренной груди и безмятежного духа.
Сбегая по ступенькам во двор, он услышал упоённое плещущееся соло Дерка Барнарда в ванной.
Милая Темза, тише лейся, пока я песни не допою.
Тайсон Леонард, с узкой довольной улыбкой покопавшись во всех грязных уголках природы, вышел из сарая с кепкой, полной свежих яиц.
Вслед ему неслось заикающееся кудахтанье рассерженных кур, которые слишком поздно постигли коварство мужчин.
У сарая под навесом
«Папаша» Рейнхарт подтянул потуже подпругу своей осёдланной гнедой кобылы, одним махом вскочил в седло, под жёсткое цоканье копыт взлетел на вершину холма, повернул за дом и остановил кобылу возле Юджина.
— Прыгай, Джин, — пригласил он, поглаживая широкий круп кобылы.
— Я тебя подвезу до дому.
Юджин, ухмыляясь, посмотрел на него снизу.
— Не подвезёшь, — сказал он.
— После прошлого раза я неделю сидеть не мог.
«Папаша» басисто захохотал.
— Ерунда, малый! — сказал он.
— Ну, проехались мелкой рысцой, только и делов.
— Расскажи своей бабушке, — сказал Юджин.
— Ты меня решил прикончить.
«Папаша» Рейнхарт изогнул длинную шею и поглядел на него сверху вниз с невозмутимым сухим юмором.
— Давай садись! — сказал он ворчливо.
— Я тебе ничего не сделаю, только научу ездить верхом.
— Весьма обязан, Папаша, — сказал Юджин иронически.
— Но мне на старости лет понадобится моя задница.
Я не хочу стереть её до дыр ещё в юные годы.
Довольный и им и собой
«Папаша» Рейнхарт захохотал громко и басисто, сплюнул бурую жвачку назад через круп, лихо ударил кобылу каблуками и галопом поскакал вокруг дома к дороге.
Лошадь яростно работала ногами, как вытянувшаяся в беге собака.
Она обрушивала на гулкую землю четырёхкопытный гром — quadrupedante putrem soniti quatit ungula campum.
У ворот возле границы владений епископа уходящие школьники обернулись, быстро расступились и начали подбадривать всадника пронзительными криками.
«Папаша» пригнулся, подняв над лошадиной гривой руки со свободно висящими поводьями, и пронёсся сквозь ворота, как жужжащая стрела арбалета.
Затем он сильным рывком осадил кобылу, окутавшись клубами пыли из-под скользящих копыт, и подождал товарищей.
— Э-эй!
— Юджин спускался к ним ликующими прыжками.
Не оборачиваясь, толстяк Ван Йетс нетерпеливо поднял руку и приветствовал невидимого бодрым «ура!».
Остальные обернулись и встретили его ироническими поздравлениями.
— А, Верзила! — сказал
«Доктор» Хайнс, собирая своё маленькое тугое лицо в насмешливую гримасу. — Как это ты выбрался так рано?
Он говорил с искусственной пронзительной протяжностью, подражая негритянскому выговору.