— Да, — сказал Джордж Грейвс, повеселев. — Да и эта дрянь, которую они применяют, всё равно тебя прикончит.
Они же её в тебя накачивают галлонами.
Сердце Юджина съёжилось, пока он прикидывал.
Призрак былого страха, давно уже успокоившийся, восстал, чтобы вновь начать его преследовать.
В своих прежних фантазиях он видел, как его погребали заживо, предвидел своё пробуждение в смертной тоске, свои медлительные тщетные усилия отбросить душащую землю, пока наконец, подобно тонущему, который хватается за воздух, его безмолвные застывшие пальцы не скрючатся над рыхлой могилой, моля о спасительно протянутой руке.
Они завороженно смотрели сквозь сетчатые двери в тёмный коридор, обрамленный плакучими папоротниками.
Сладкий похоронный запах гвоздик и кедра плыл в прохладном тяжёлом воздухе.
За ширмой они смутно разглядели на постаменте с колёсиками тяжёлый гроб с массивными серебряными ручками и бархатным покровом.
Дальше густой свет сливался с темнотой.
— Их обряжают в задней комнате, — сказал Джордж Грейвс, понизив голос.
Сгнить в цветок, раствориться в дерево с бесприютными телами непогребённых.
В эту минуту, отдав скорби всё, что у него было (одну слезу), преподобный отец Джеймс О'Хейли, иезуит, среди неверных один лишь верный, неуклонившийся, несоблазнённый, неустрашённый, сдобно покинул часовню, короткими энергичными шажками прошествовал по ковровой дорожке в приделе и вышел на свет.
Его голубые глазки секунду быстро мигали, сдобное, гладкое лицо твёрдо несло улыбку тихой благожелательности; он надел на голову маленькую аккуратную шляпу из чёрного бархата и направил свои стопы к бульвару.
Юджин тихонько попятился, когда толстячок проходил мимо, ибо эта маленькая фигура в чёрном надвигалась на него грозным символом своей великой госпожи — это гладкое лицо слышало непроизносимое, видело непознаваемое.
На этом отдалённом аванпосте могучей церкви он был знаменосцем единственной истинной веры, освящённой плотью бога.
— Им не платят никакого жалования, — печально сказал Джордж Грейвс.
— Так как же они живут? — спросил Юджин.
— Об этом не беспокойся, — сказал Джордж Грейвс с многозначительной улыбкой.
— Они берут всё, что плывёт в руки.
По его виду не скажешь, что он голодает, верно?
— Да, — ответил Юджин, — не скажешь.
— Он живёт в своё удовольствие, — сказал Джордж Грейвс.
— Вино за завтраком, обедом и ужином.
Здесь в городе есть богатые католики.
— Да, — сказал Юджин.
— Фрэнк Мориэрти сидит по уши в деньгах, нажитых на самогоне.
— Берегись, чтобы они тебя не услышали! — сказал Джордж Грейвс с ворчливым смехом.
— У них уже есть генеалогическое древо и герб.
— Пивная бутылка на задних лапах в поле лимбургского сыра с тремя алыми полосами, — сказал Юджин.
— Они из кожи вон лезут, стараясь пропихнуть Принцессу Мадлен в общество, — сказал Джордж Грейвс.
— Чёрт возьми! — воскликнул Юджин, ухмыляясь.
— Ну, и надо её туда допустить, если ей так хочется.
Мы же — золотая молодёжь, разве нет?
— Ты, может, и золотая молодёжь, — сказал Джордж Грейвс, шатаясь от смеха. — А я нет!
Не желаю, чтобы меня ставили на одну доску с этими нахальными сопляками.
— Мистер Юджин Гант вчера вечером устроил приём с жареной бараниной для местного кружка золотой молодёжи в «Диксиленде» — прекрасном старинном родовом особняке своей матушки миссис Элизы Гант.
Джордж Грейвс потерял равновесие.
— Зря ты так говоришь, Джин! — всхлипнул он и укоризненно покачал головой.
— Твоя мать — прекрасная женщина.
— В течение вечера высокородный Джордж Грейвс, талантливый отпрыск одной из старейших и богатейших семей — честерфилдских Грейвсов (десять долларов в неделю и более), исполнил несколько соответствующих случаю опусов на гребешке.
Подчёркнуто остановившись, Джордж Грейвс вытер слезящиеся глаза и высморкался.
В витрине шляпочной мастерской Бейна восковая нимфа, чьи фальшивые локоны были увенчаны кокетливыми перьями, протягивала жеманные пальчики грациозным противовесом.
Шляпы для миледи.
О, если б эти губы говорили!
В эту минуту под ровное шуршание рысящих крупов роджерс-мелоуновская повозка смерти быстро свернула с бульвара и на звонких копытах пронеслась мимо.
Они с любопытством обернулись и смотрели, как фургон остановился у тротуара.
— Ещё один краснокожий покатился в пыли, — сказал Джордж Грейвс.
Приди же, нежная смерть, безмятежно, всё ближе и ближе.
«Конь» Хайнс быстро выбежал на длинных хлопающих ногах и раскрыл дверь сзади.
Через минуту он с помощью двух людей, сидевших на козлах, осторожно извлёк длинную плетёную корзину и скрылся в душистой мгле своего заведения.