Пока Юджин смотрел, это место обрело былую фатальность.
Каждый день, думал он, мы проходим там, где когда-нибудь умрём. Или и я тоже прибуду мёртвым в какое-нибудь убогое здание, ещё неведомое?
Суждено ли этой светлой плоти, прикованной к горам, умереть в жилище, ещё не построенном?
Суждено ли этим глазам, затопленным ещё не увиденными видениями, заполненным вязкими и бесконечными морями на заре, грустным утешением несбывшихся Аркадий, суждено ли им в своё время запечатать свои холодные мёртвые грёзы на таком же матрасе в каком-нибудь жарком селении на равнинах?
Он уловил и зафиксировал этот миг.
Доставщик телеграмм, трудолюбиво вертя педали, энергично свернул с бульвара, по широкой дуге въехал в переулок справа, резко вздёрнул колесо на тротуар и подкатил к чёрному ходу.
Без отдыха по суше и по морю чреда вестей.
Милтон, ты должен был бы жить сейчас.
Медленно спустившись по тёмной лестнице «Дома терапевтов и хирургов», миссис Томас Хьюитт, хорошенькая жена преуспевающего адвоката (фирма «Артур, Хьюитт и Грей»), вышла на свет и медленно направилась к бульвару.
Вежливыми взмахами шляп её приветствовали Генри Т.
Мерримен («Мерримен и Мерримен») и судья Роберт Ч.
Аллен, коллеги её мужа.
Она улыбнулась и быстро сразила каждого взглядом.
Красива эта плоть.
Когда она прошла, они посмотрели ей вслед.
Потом продолжили свою беседу о судебных процессах.
На третьем этаже Первого национального банка на правом углу Фергес Пастон, пятидесяти шести лет, с узким похотливым ртом между оловянно-седыми бакенбардами, поставил полусогнутую ногу на подоконник открытого окна и внимательно следил за движениями переходящей улицу мисс Берни Пауэрс, двадцати двух лет.
Даже и в нашем пепле живёт былой огонь.
На противоположном углу миссис Роланд Роулс, чей муж был управляющим
«Пирлесс Палп компани» (фабрика № 3) и чей отец был владельцем этой компании, вышла из богатой недоступности магазина Артура Н.
Райта, ювелира.
Она защёлкнула сумочку из серебряной сетки и села в ожидавший её «паккард».
Это была высокая темноволосая женщина тридцати трёх лет, с хорошей фигурой. Её лицо было скучным, плоским, типичным для Среднего Запада.
— Все денежки у неё, — сказал Джордж Грейвс.
— У него за душой нет и ломаного гроша.
Всё записано на её имя.
Она хочет петь в опере.
— А петь она умеет?
— Ни на ломаный грош, — сказал Джордж Грейвс.
— Я её слышал.
Не зевай, Джин.
У неё есть дочка, твоя ровесница.
— А что она делает? — спросил Юджин.
— Хочет быть актрисой, — сказал Джордж Грейвс с горловым смехом.
— Слишком тяжёлая работа за такие деньги, — сказал Юджин.
Они дошли до банка на углу и нерешительно остановились, вглядываясь в прохладное ущелье предвечернего часа.
Улица жужжала лёгким, весёлым роем праздных зевак; лица юных девственниц возникали там и тут, как цветы на венке.
Юджин увидел, что на него по дюйму в секунду надвигается тяжелое парализованное тело старого мистера Эйвери, весьма большого эрудита, совершенно глухого, семидесяти восьми лет.
Он жил один в комнате над Публичной библиотекой.
У него не было ни друзей, ни родственников.
Он был мифом.
— О господи, — сказал Юджин.
— Вот он.
Спасаться было поздно.
С хрипящим приветствием мистер Эйвери приближался к нему; судорожно шаркая ногами, выбивая дрожащую дробь тяжёлой палкой, он покрыл разделявшие их три ярда за сорок секунд.
— Ну-с, молодой человек, — прохрипел он, — как ваша латынь?
— Прекрасно! — завопил Юджин в его розовое ухо.
— Poeta nascitur, non fit, — сказал мистер Эйвери и разразился беззвучным чихающим смехом, который тут же вызвал у него припадок удушья.
Его глаза выпучились, нежная розовая кожа стала малиновой, его ужас вырвался мокрым клокотанием, а белая в пупырышках рука беспомощно тряслась в поисках носового платка.
Вокруг собралась толпа.