— Как раз тот, кого я искал, — сказал брат Смоллвуд.
В молчании они несколько секунд обменивались рукопожатием.
Молчание было довольным.
— Именно это, — с серьёзным юмором заметил Гражданин, — как мне казалось, Великий Американский Народ говорил мне в трёх случаях.
Это была его излюбленная шутка, налитая мудростью, умягчённая годами и всё же столь для него характерная.
Глубокие складки его рта разошлись в улыбке.
Наш наставник — прославленный, спокойный, мёртвый.
Мимо кошачьей походкой на резине прошёл, покинув длинную сумрачную книжную лавку, профессор Л.
Б.
Дунн, директор школы № 3 на Монтгомери-авеню.
Он холодно улыбнулся им, сузив в буравчики глаза за толстыми стёклами очков.
Из его кармана предательски выглядывала обложка «Нью Рипаблик".
Худой веснушчатой рукой он прижимал к боку новенькие издания «Великой иллюзии» Нормана Энджела и «Старинной обиды» Оуэна Уистера.
Пожизненный сторонник союза двух англоязычных (sic!) наций, вдвоём победоносно утверждающих мир, истину и праведность, благодетельно, но твёрдо главенствуя над прочими безответственными элементами цивилизации — он прошёл, католичнейший человек, радостно посвятивший себя доблестным дерзаниям духа и спасению человечества.
О да!
— Как вам и вашей почтенной супруге нравится Страна Небес? — спросил преподобный Джон Смоллвуд.
— Мы сожалеем только о том, — сказал Гражданин, — что наше пребывание тут измеряется днями, а не месяцами.
Нет — годами.
Мистер Ричард Гормен, двадцати шести лет, репортёр «Ситизен», быстро шагал по улице, задрав гордый холодный газетный нос.
Его жёсткогубая самодовольная улыбка угодливо одрябла.
— А-а! Дик! — сказал Джон Смоллвуд, ласково сжимая его руку и стискивая его локоть.
— Как раз тот, кого я искал.
Вы знакомы с мистером Брайаном?
— Как коллеги-газетчики, — сказал Гражданин, — мы с Диком были близкими друзьями уже… сколько именно лет, мой мальчик?
— Три года, сэр, — сказал мистер Гормен, мило краснея.
— Жаль, вы не слышали, Дик, — сказал преподобный Смоллвуд, — что нам сейчас говорил мистер Брайан.
Наши добрые горожане возгордились бы, узнай они это.
— Мне хотелось бы взять у вас ещё одно интервью до вашего отъезда, мистер Брайан, — сказал Ричард Гормен.
— В городе говорят, что вы, возможно, в будущем поселитесь у нас.
На вопрос репортёра «Ситизен» мистер Брайан ответа не дал, отказавшись подтвердить или опровергнуть этот слух.
— Возможно, я в дальнейшем смогу сказать что-то более определённое, — заметил он с многозначительной улыбкой, — но в настоящий момент мне приходится удовлетвориться заявлением, что, будь в моей власти выбрать себе место рождения, я не мог бы отыскать более прекрасного места, чем этот край чудес природы.
Земной Рай, по мнению Гражданина.
— В своё время я много путешествовал, — продолжал человек, которого великая партия трижды избирала своим кандидатом на получение высшего дара, вручаемого народом.
— Я странствовал от лесов Мэна до омываемых волнами песков Флориды, от Гаттераса до Галифакса и от вершин Скалистых гор до равнин, где Миссури мчит свои бурные воды, но мне довелось увидеть лишь немного мест, которые могли бы сравниться с этим горным Эдемом, и ни одного, которое его превзошло бы.
Репортёр делал быстрые пометки в своём блокноте.
Мощные валы риторики приносили ему на своих гребнях годы былой славы — великие утраченные дни первого крестового похода, когда бароны денежного мешка трепетали перед тенью Золотого Креста и Брайан!
Брайан!
Брайан! горел над страной, как комета.
Когда я ещё не был стар.
1886 год.
О, горькое «ещё», твердящее, что юность миновала.
Предвидит Зарю Новой Эры.
Когда репортёр начал более настойчиво расспрашивать мистера Брайана о его дальнейших планах, он сказал:
— Моё время на много месяцев вперёд будет полностью занято выступлениями, которые мне предстоит сделать по всей стране во имя ведущейся мною борьбы за сокращение колоссальных вооружений, каковые составляют главное препятствие к воцарению мира на земле и во человецех благоволения.
А потом — кто знает? — сказал он, блеснув, своей прославленной улыбкой.
— Возможно, я вернусь в этот прекрасный край и начну мою жизнь здесь, среди моих друзей, как тот, кто честно сражался во имя благого дела и заслужил провести закат своих дней, не только узрев пределы счастливой страны Ханаанской, но и вступив в неё.
На вопрос, может ли он назвать точное время, когда он намерен уйти на покой, Гражданин дал характерный для него ответ, процитировав следующие прекрасные строки Лонгфелло:
Когда свернут войны знамёна,
Военный смолкнет барабан
В Парламенте Людского Рода,