— Но ведь улицы можно расширить, ведь так? — сказал Юджин.
— Нет.
Теперь уже нельзя.
Придётся отодвигать назад все эти здания.
Интересно, во сколько это обошлось бы? — задумчиво сказал Джордж Грейвс.
— А если мы этого не сделаем, — произнёс холодное предупреждение педантичный голос профессора Л.
Б.
Дунна, — то их следующая акция будет направлена против нас.
И возможно, вы ещё доживёте до того дня, когда железная пята милитаризма придавит вам шею и вооружённые силы кайзера пройдут гусиным шагом по этим улицам.
Когда этот день наступит…
— Я в эти россказни не верю, — грубо и кощунственно сказал мистер Боб Уэбстер.
Это был низенький человек с серым подлым лицом, вспыльчивый и озлобленный.
Хроническая повышенная кислотность всех его внутренностей словно наложила печать на его черты.
— По-моему, это всё пропаганда.
Просто немцы им не по зубам, вот они и расхныкались.
— Когда этот день настанет, — неумолимо продолжал профессор Дунн, — вспомните мои слова.
Немецкое правительство питает империалистические замыслы, касающиеся всего мира.
Оно мечтает о том дне, когда принудит всё человечество склониться под иго Круппа и die Kultur.
Судьба цивилизации брошена на чашу весов.
Человечество стоит на распутье.
Я молю бога, чтобы о нас никто не мог сказать, что мы не исполнили своего долга.
Я молю бога, чтобы нашему свободному народу никогда не довелось страдать, как страдают маленькие бельгийцы, чтобы наши жёны и дочери не были уведены в рабство или на позор, чтобы наши дети не были искалечены и убиты.
— Это не наша война, — сказал мистер Боб Уэбстер.
— Я не хочу посылать моих ребят за три тысячи миль за море, чтобы их убили ради этих иностранцев.
Если они явятся сюда, я возьму ружьё не хуже всех прочих, а пока пусть дерутся меж собой.
Верно, судья? — сказал он, обращаясь к третьему лицу, федеральному судье Уолтеру Ч.
Джетеру, который, к счастью, был близким другом Гровера Кливленда.
Войну пророчат предков голоса.
— Ты был знаком с Уилерами? — спросил Юджин у Джорджа Грейвса.
— С Полем и Клифтоном?
— Да, — сказал Джордж Грейвс.
— Они уехали и поступили во французскую армию.
Они служат в Иностранном легионе.
— Они там в авиационной части, — сказал Юджин.
— Эскадриль «Лафайет».
Клифтон Уилер сшиб больше шести немецких самолётов.
— Ребята тут его не любили, — сказал Джордж Грейвс.
— Считали его маменькиным сынком.
Юджин слегка вздрогнул при этом определении.
— Сколько ему было лет? — спросил он.
— Он был совсем взрослый, — сказал Джордж.
— Двадцать два, не то двадцать три.
Юджин разочарованно прикинул свои шансы на славу. (Ich bin ja noch ein Kind.)
— …но к счастью, — неторопливо продолжал судья Уолтер Ч.
Джетер, — у нас в Белом доме есть человек, на чью государственную дальнозоркость мы можем спокойно положиться.
Доверимся же мудрости его руководства, словом и духом следуя принципу строгого нейтралитета и лишь в случае крайней необходимости избрав путь, который вновь ввергнет нашу великую нацию в страдания и трагедию войны, от чего, — его голос понизился до шёпота, — господь да избавит нас.
Размышляя о более древней войне, в которой он доблестно сражался, полковник Джеймс Бьюкенен Петтигрю, начальник Военной академии Петтигрю (основана в 1789 г.), ехал в своей открытой коляске позади старого негра-кучера и двух откормленных гнедых кобыл.
Вокруг стоял добротный гнедой запах лошадей и дублённой потом кожи.
Старик негр легонько опускал змеящийся кнут на глянцевитые рысящие крупы, что-то тихонько ворча.
Полковник Петтигрю был по талию закутан в толстый плед, плечи его закрывал серый конфедератский плащ.