Он наклонялся вперёд, опираясь всем дряхлым весом на тяжёлую полированную трость, на серебряном набалдашнике которой лежали его весноватые руки.
Что-то бормоча, он поворачивал массивную гордую старую голову на дрожащей шее из стороны в сторону и бросал на проплывающую мимо толпу яростные расщепленные взгляды.
Он был благородным рыцарем без страха и упрёка.
Он что-то бормотал.
— Сэр? — сказал негр, натягивая вожжи и оглядываясь.
— Поезжай!
Поезжай, мошенник! — сказал полковник Петтигрю.
— Слушаю, сэр, — сказал негр.
Они поехали дальше.
В толпе бездельничающих юнцов, которые стояли за порогом аптеки Вуда, рыскающие глаза полковника Петтигрю увидели двух его собственных кадетов.
Это были прыщавые мальчишки с отвислыми челюстями и никуда не годной выправкой.
Он бормотал, изливая своё отвращение.
Не такие!
Не такие!
Всё не такое!
В дни своей гордой юности, в единственной по-настоящему важной войне полковник Петтигрю шёл во главе своих кадетов.
Их было сто семнадцать, сэр, и ни одному не было девятнадцати.
Они все до единого выступили вперёд… пока не осталось ни одного офицера… вернулось назад тридцать шесть… с тысяча семьсот восемьдесят девятого года… впредь и всегда!..
Девятнадцать, сэр, и ни одному не было ста семнадцати… впредь и всегда… впредь и всегда!
Отвислые фланги его щёк легонько тряслись.
Лошади неторопливой рысцой свернули за угол под гладкоспицый рокот резиновых шин.
Джордж Грейвс и Юджин вошли в аптеку Вуда и остановились перед стойкой.
Старший газировщик, хмурясь, провёл тряпкой по лужице на мраморной доске.
— Что вам? — спросил он раздражённо.
— Мне шоколадного молока, — сказал Юджин.
— Налейте два, — добавил Джордж Грейвс.
О, если бы глоток напитка, что века незримо зрел в прохладной глубине земли!
25
Да.
Чудовищное преступление свершилось.
И почти год Юджин сохранял отчаянный нейтралитет.
Но его сердце отказывалось быть нейтральным.
Ведь на весы была брошена судьба цивилизации.
Война началась в разгар летнего сезона.
«Диксиленд» был полон.
В то время его самым близким другом была резкая старая дева с расстроенными нервами, которая уже тридцать лет преподавала английский язык в одной из Нью-йоркских школ.
День за днём, после убийства эрцгерцога, они следили за тем, как в мире всё выше вздымаются волны крови и опустошения.
Тонкие красные ноздри мисс Крейн трепетали от негодования.
Её старые серые глаза переполнял гнев.
Подумать только!
Подумать только!
Ибо из всех англичан самую высокую и вдохновенную любовь к Альбиону питают американские дамы, преподающие его благородный язык.
Юджин так же был верен.
В присутствии мисс Крейн он сохранял на лице выражение печали и сожаления, но его сердце выбивало военный марш на рёбрах.
В воздухе звучали волынки и флейты; он слышал призрачный рокот больших пушек.
— Мы должны быть беспристрастны! — говорила Маргарет Леонард.
— Мы должны быть беспристрастны!
— Но её глаза потемнели, когда она прочла известие о вступлении Англии в войну, и горло у неё задёргалось, как у птицы.
Когда она подняла глаза от газеты, они были влажны.
— О господи! — сказала она.