— Теперь пойдут дела!
— Малыш Бобс! — взревела Шеба.
— Да благословит его бог!
А ты заметила, где он намерен занять позиции?
Джон Дорси Леонард отложил газету и перегнулся от визгливого всхлипывающего смеха.
— Господи боже ты мой! — задыхался он.
— Пусть-ка эти разбойники только сунутся!
Они сунулись.
Всё это идущее на убыль лето Юджин метался между школой и «Диксилендом», не в силах в упоении неминуемой славы укротить свои гарцующие ноги.
Он жадно поглощал мельчайшие новости и летел поделиться ими с Леонардами или с мисс Крейн.
Он читал все газеты, которые ему удавалось раздобыть, и ликовал, потому что немцы терпели поражение за поражением и отступали повсюду.
Ибо из этого хаоса газетных сообщений он извлек твёрдую уверенность в том, что гуннам приходится плохо.
В тысячах мест они с визгом бежали от английской стали под Монсом, молили французов о пощаде на Марне, отступали здесь, отходили там, панически улепетывали ещё где-то.
Потом в одно прекрасное утро, когда им полагалось быть у Кёльна, они оказались под стенами Парижа.
Они бежали не в ту сторону.
Мир потемнел.
Он тщетно пытался понять.
И не мог.
Избрав неслыханную стратегию непрерывных отступлений, немецкая армия подошла к Парижу.
Это было что-то новое в искусстве ведения войны.
Собственно говоря, только через несколько лет Юджин наконец полностью осознал, что и в немецких армиях, по-видимому, всё же кто-то иногда сражался.
Джон Дорси Леонард хранил спокойствие.
— Погоди! — говорил он убеждённо.
— Погоди, сынок!
Старик Жоффр знает, что делает.
Он этого и ждал.
Теперь он заманил их туда, куда было надо.
Юджин только удивлялся, по каким тонким соображениям французскому генералу могло понадобиться, чтобы немецкая армия подошла к Парижу.
Маргарет подняла от газеты тревожные глаза.
— Положение, по-видимому, очень серьёзно, — сказала она.
— Да-да!
— Она на мгновение умолкла, волна страстного гнева захлестнула ей горло.
Потом она добавила тихим дрожащим голосом:
— Если Англия погибнет, мы все погибнем.
— Да благословит её бог! — возопила Шеба.
— Да благословит её бог, Джин, — продолжала она, похлопав его по колену.
— Когда я сошла тогда на её милую старую землю, я не могла сдержаться.
Мне было всё равно, что обо мне подумают.
Я встала на колени прямо в пыли и притворилась, будто завязываю шнурок, но, знаешь ли… — Её мутные глаза блеснули сквозь слезы. — Я никак не могла с собой совладать. Да благословит её бог!
Знаешь, что я сделала?
Я наклонилась и поцеловала землю!
— Крупные клейкие слёзы катились по её красным щекам.
Она громко всхлипывала, но продолжала: — Я сказала: это земля Шекспира, и Милтона, и Джона Китса, и, клянусь богом, главное, что это и моя земля!
Да благословит её бог!
Да благословит её бог!
Слёзы тихо струились из глаз Маргарет Леонард.
Её лицо было влажно.
Говорить она была не в силах.
Все они были глубоко растроганы.
— Она не погибнет! — сказал Джон Дорси Леонард.