Ви-ини, ви-иди, ви-ики,
Ви! Ви! Ви!
Он слышал, как Дейзи и Джозефина Браун вместе переводили Цезаря, и его песенка была вольной интерпретацией краткой похвальбы Цезаря: Veni, vidi, vici.
Лёжа в колыбели, Юджин слушал шум обеда, доносящийся через открытую дверь столовой: стук посуды, возбуждённые голоса мальчиков, звонкий скрежет ножа о нож, когда Гант приготовился разрезать жаркое, и рассказ о великом утреннем событии, который повторялся снова и снова без каких-либо вариаций, но со всё возрастающим увлечением.
«Скоро, — подумал он, когда до него донеслись густые ароматы съестного, — и я буду там с ними».
И он сладострастно задумался о таинственной и сочной еде.
Весь этот день Гант на веранде рассказывал о случившемся, собирая соседей и заставляя Юджина демонстрировать своё достижение.
Юджин ясно слышал всё, что говорилось в этот день; ответить он не мог, но понимал, что вот-вот обретёт дар речи.
Именно так перед ним позднее вставали первые два года его жизни — яркими отдельными вспышками.
Своё второе рождество он помнил смутно, как праздничное время, и всё же, когда пришло третье рождество, он был к нему готов.
Благодаря чудотворному ощущению привычности, которое вырабатывается у детей, он словно всегда знал, что такое рождество.
Он осознавал солнечный свет, дождь, танцующий огонь, свою колыбель, угрюмую темницу зимы; в тёплый день второй весны он увидел, как Дейзи идёт в школу на холме — она приходила домой обедать во время большой перемены.
Дейзи училась в школе для девочек мисс Форл; это был кирпичный дом на краю крутого холма — он увидел, как у самой вершины она догнала Элинор Данкен.
Её волосы были заплетены в две длинные косы, падающие на спину, — она была скромной, робкой, застенчивой и легко краснеющей девочкой; но он боялся её забот, потому что она купала его с яростным неистовством, давая выход тем элементам вспыльчивости и агрессивности, которые прятались где-то под её флегматичным спокойствием.
Она растирала его буквально до крови.
Он жалобно вопил.
Теперь, когда она поднималась по холму, он вспомнил её и осознал, что это — один и тот же человек.
Прошёл второй день его рождения, и свет всё усиливался.
В начале следующей весны он на время ощутил себя заброшенным — в доме стояла мёртвая тишина, голос Ганта больше не грохотал вокруг него, мальчики приходили и уходили на цыпочках.
Люк, четвёртая жертва эпидемии, был тяжело болен тифом, и Юджина почти полностью предоставили заботам молодой неряшливой негритянки.
Он ясно помнил её высокую нескладную фигуру, лениво шаркающие подошвы, грязные белые чулки и исходивший от неё крепкий и душный запах.
Как-то она вывела его поиграть у бокового крыльца. Было весеннее утро, пропитанное влагой оттаивающей земли.
Нянька села на ступеньки и, зевая, смотрела, как он копошился в своём грязном платьице сначала на дорожке, а потом на клумбе лилий.
Вскоре она задремала, прислонившись к столбику перил.
А он тихонько протиснулся между прутьями решётки и очутился в засыпанном шлаком проулке, который уходил вниз к дому Свейнов и вился вверх к изукрашенному деревянному дворцу Хильярдов.
Они принадлежали к высшей аристократии города — они переехали сюда из Южной Каролины, «из-под Чарлстона», и уже одно это в те времена давало им величайший престиж.
Их дом, внушительное строение с мансардами и башенками орехово-коричневого цвета, казалось, состоял из множества углов и был воздвигнут без всякого плана на вершине холма, склон которого спускался к дому Ганта. Ровную площадку перед домом занимали величественные дубы, а ниже вдоль засыпанного шлаком проулка, окаймляя плодовый сад Ганта, росли высокие поющие сосны.
Дом мистера Хильярда считался одним из лучших особняков города.
В этом квартале жили люди среднего достатка, но местоположение было чудесным, и Хильярды держались с величественной недоступностью: хозяева замка, которые спускаются в деревню, не замечая её обитателей.
Все их друзья приезжали в каретах издалека; каждый день точно в два часа старый негр в ливрее быстро проезжал вверх по извилистому проулку в экипаже, запряжённом двумя ухоженными гнедыми кобылами, и ждал в боковых воротах появления своего господина и госпожи.
Пять минут спустя они уезжали и возвращались через два часа.
Этот ритуал, за которым Юджин внимательно следил из окна отцовской гостиной, завораживал его ещё много лет спустя — люди и жизнь соседнего дома были зримо и символично выше него.
В это утро он испытывал огромное удовлетворение от того, что оказался наконец в проулке Хильярдов — это было для него первое бегство, и оно привело его в запретное и священное место.
Он копошился на самой середине дороги, разочарованный свойствами шлака.
Гулкие куранты на здании суда пробили одиннадцать раз.
А каждое утро ровно в три минуты двенадцатого — настолько незыблем и совершенен был порядок, заведённый в этом вельможном доме, — огромный серый битюг медленной рысцой взбирался по склону, таща за собой тяжёлый фургон бакалейщика, пропитанный пряными, застоявшимися ароматами бакалейных товаров и занятый исключительно хильярдовскими припасами, возница же, молодой негр, по традиции в три минуты двенадцатого каждого утра всегда крепко спал.
Ведь ничего не могло случиться: битюга не отвлекла бы от выполнения его священной миссии даже мостовая, устланная овсом.
И битюг тяжеловесно поднялся вверх по склону, громоздко свернул в проулок и продолжал продвигаться вперёд всё той же неторопливой рысцой, пока не почувствовал под огромным кругом правого переднего копыта какую-то крохотную помеху: битюг поглядел вниз и медленно снял копыто с того, что ещё совсем недавно было лицом маленького мальчика.
Затем, старательно расставляя ноги как можно шире, он протащил фургон над телом Юджина и остановился.
Возница и нянька проснулись одновременно; в доме раздался крик, и из дверей выбежали Элиза и Гант.
Перепуганный негр поднял маленького Юджина, который не осознавал, что вдруг вернулся на авансцену, и передал мальчика в могучие руки доктора Макгайра, а тот замысловато его выругал.
Толстые чуткие пальцы врача быстро ощупали окровавленное личико и не обнаружили ни одного перелома.
Макгайр коротко кивнул, глядя на их полные отчаяния лица.
— Ничего, он ещё станет членом конгресса, — сказал он.
— Судьба одарила вас невезеньем и твёрдыми лбами, У.
О.
— Чёрт бы тебя побрал, черномазый мошенник! — закричал Гант, с невыразимым облегчением набрасываясь на возницу.
— Я тебя за это упрячу в тюрьму!
Он просунул длинные ручищи сквозь решётку и принялся душить негра, который бормотал молитвы, не понимая, что с ним происходит, — он видел только, что оказался центром дикого смятения.
Нянька, хлюпая носом, убежала в дом.