— Тут и мы скажем своё слово!
Она не погибнет!
Вот погодите!
В воображении Юджина пылал неизменный образ двух великих рук, слившихся над океаном в нерушимом пожатии, цвели зелёные поля и развёртывал спирали сказочный Лондон, могучий, волшебный, древний, — романтический лабиринт старинных многолюдных улочек, высокие, почти смыкающиеся над головой дома, лукулловские яства и напитки и безумные властные глаза гения, горящие в толпе чудаковатых оригиналов.
Вместе с войной появилась и литература колдовского очарования войны. Маргарет Леонард давала ему такие книги одну за другой.
Это были книги о молодых людях — о молодых людях, которые сражались за то, чтобы своею кровью омыть мир от зла.
Своим вибрирующим голосом она читала ему сонет Руперта Брука — «Когда паду, то думай обо мне лишь так», а вложив в его руку экземпляр «Студента под ружьём» Дональда Хэнки, она сказала:
— Прочти это, мальчик.
Ты будешь потрясён.
На этих юношей снизошло озарение.
Он прочёл это.
И многое другое.
На него снизошло озарение.
Он стал членом этого рыцарского легиона — юный Галахед-Юджин, копьё праведности.
Он отправился граалить.
Он десятками писал мемуары, в которые скромно, с юмором, с английской сдержанностью высшей закалки вкладывал всё, что переполняло его чистое сердце истинного крестоносца.
Иногда он доживал до блаженных дней мира, лишившись либо руки, либо ноги, либо глаза, — укороченный, но облагороженный; иногда его последние светозарные слова бывали записаны накануне атаки, в которой он погибал.
Затуманившимися глазами читал он эпилог своей жизни и упивался своей посмертной славой, особенно когда доходил до своих последних слов, записанных и объяснённых его издателем.
Потом — свидетель собственной мужественной кончины — уронил три жаркие слезы на своё юное сражённое в цвете лет тело.
Dulce et decorum est pro patria mori.
Бен, хмурясь, косолапо шёл по улице мимо аптеки Вуда.
Поравнявшись с кучкой бездельников у кафельного входа, он посмотрел на них с внезапным испепеляющим презрением.
Потом засмеялся негромко и яростно.
— Бог мой! — сказал он.
На углу он, хмурясь, подождал миссис Перт, которая вышла из почтамта.
Она переходила улицу медленно, зигзагами.
Договорившись встретиться с ней позже в аптеке, он перешёл улицу и свернул за угол почтамта на Федерал-стрит.
Он вошёл во второй подъезд «Дома терапевтов и хирургов» и стал подниматься по тёмным скрипучим ступенькам.
Где-то с размеренной удручающей монотонностью в тёмную влажную раковину капала вода.
В дверях широкого коридора второго этажа он остановился, стараясь усмирить нервное биение сердца.
Затем пошёл по коридору и на полдороге свернул в приёмную доктора Дж.
Г.
Коукера.
Она была пуста.
Сдвинув брови, он понюхал воздух.
Всё здание пронизывал чистый нервирующий запах антисептических средств.
Журналы — «Лайф» и «Джадж», «Литерари дайджест», «Америкен», — разбросанные на чёрном квадратном столе, рассказывали безмолвную повесть о сотнях бесцельно и расстроенно листавших их рук.
Открылась внутренняя дверь, из неё вышла мисс Рэй, помощница доктора.
Она была в шляпе.
Она уже собиралась уходить.
— Вы к доктору? — спросила она.
— Да, — сказал Бен. — Он занят?
— Заходите, Бен, — сказал Коукер, подходя к двери.
Он вынул изо рта длинную изжеванную сигару и улыбнулся жёлтой улыбкой.
— На сегодня всё, Лора.
Можете идти.
— До свидания, — сказала мисс Лора Рэй и ушла.
Бен вошёл в кабинет.
Коукер закрыл дверь и сел за свой заваленный бумагами стол.
— Вам будет удобнее вон на той кушетке, — сказал он с усмешкой.