Джози была племянницей миссис Боуден и жила у неё.
Это была высокая, жердеподобная девушка с выпяченными челюстями и оскаленными в полуулыбке зубами.
Ей было двадцать лет.
Вторая девушка, Луиза, была официанткой.
Она была невысокой, пухленькой, жизнерадостной брюнеткой.
Миссис Боуден была маленькой болезненной женщиной с жиденькими каштановыми волосами.
У неё были замученные карие глаза.
Она была портнихой.
Её муж, плотник, умер весной.
Она получила немного денег по страховке.
Вот почему она смогла отправиться в эту поездку.
И вот теперь ночью он снова ехал на Юг.
Сидячий вагон окутывала жаркая духота, пахло старым красным плюшем.
Пассажиры беспокойно дремали, просыпаясь от печальных ударов колокола и скрежета колес на остановках.
Тоненько заплакал ребёнок.
Его мать, худая патлатая жительница гор, откинула спинку сиденья перед собой и уложила ребёнка на газету.
Сморщенное грязное личико выглядывало из сбившихся запачканных пелёнок и розовых лент.
Он поплакал и уснул.
Впереди молодой горец, скуластый и краснолицый, в плисовых штанах и кожаных гетрах методично грыз арахис, бросая скорлупу в проход.
Она хрустела под ногами проходящих резко и дробно.
Мальчики, томясь от скуки, бегали в другой конец вагона пить.
На полу валялись раздавленные бумажные стаканчики, от уборных несло застоявшейся вонью.
Джози и Луиза крепко спали на откинутых сиденьях.
Маленькая официантка нежно и тепло дышала сквозь полуоткрытые влажные губы.
Ночная усталость терзала их переутомлённые нервы, давила на сухие горячие глазные яблоки.
Они прижимали носы к грязным стёклам и смотрели, как мимо проносится бескрайняя архитектоника земли — лесистые холмы, изогнутые просторы полей, вздыбленные, набегающие друг на друга земляные волны, лабиринт циклических пересечений — американская земля, грубая, неизмеримая, бесформенная и могучая.
Его сознание было сковано печальными убаюкивающими чарами вагонных колёс.
Тратата-та.
Тратата-та.
Тратата-та.
Тратата-та.
Он думал о своей жизни, как о чём-то давно минувшем.
Наконец-то он нашёл калитку, ведущую и утраченный мир.
Но где она — впереди или позади?
Входит он или выходит?
Под перестук колёс он вспоминал, как смеялась Элиза из-за того, что осталось в далёком и давнем.
Он видел быстрый забытый жест, её белый широкий лоб, призрак старого горя в её глазах.
Бен, Гант — их странные затерянные голоса.
Их печальный смех.
Они плыли к нему сквозь зелёные стены фантазии.
Они хватались за его сердце и сжимали его.
Зелёный призрачный отблеск их лиц, клубясь, рассеялся.
Утрата!
Утрата!
— Пойдём покурим! — сказал Макс Айзекс.
Они вышли на площадку, прислонились к стенке вагона и закурили.
Свет возник на востоке узкой смутной каймой.
Дальнюю тьму смахнуло сразу и без следа.
Небо на горизонте прорезали чёткие яростные полоски света.
Ещё погребённые в ночи мальчики смотрели на недвижимый прямоугольник дня.