Стреляйте, когда будете готовы, Гридли.
— Она хорошая девушка, — сказал Юджин.
— Ага, — сказал Макс Айзекс.
— Симпатичная.
— Он неуклюже вывернул шею и скосил глаза.
— А сколько ей лет?
— Восемнадцать, — сказал Юджин.
Мелвин Боуден с недоумением посмотрел на него.
— Ты обалдел! — воскликнул он.
— Ей двадцать один.
— Нет, — сказал Юджин, — ей восемнадцать.
Она сама мне сказала.
— Хотя бы и сама! — сказал Мелвин Боуден. — Всё равно ей не восемнадцать.
Ей двадцать один.
Уж я-то знаю.
Мои родители знают её пять лет.
Ей было восемнадцать, когда она родила.
— А! — сказал Макс Айзекс.
— Да, — сказал Мелвин Боуден. — Один коммивояжер соблазнил её.
А потом сбежал.
— А! — сказал Макс Айзекс.
— И не женился на ней?
— Он для неё ничего не сделал.
Сбежал, и всё, — сказал Мелвин Боуден.
— Ребёнка забрали её родители.
— Ого-го-го! — медленно сказал Макс Айзекс.
Потом строго добавил: — Таких мужчин надо стрелять, как собак.
— Верно! — сказал Мелвин Боуден.
Они бродили у «Батареи», у развалин Камелота.
— Хорошие старинные здания, — сказал Макс Айзекс.
— В своё время это были отличные дома.
Он жадно глядел на кованые железные ворота, в нём проснулась его детская алчная тяга к железному лому.
— Это старинные особняки южной аристократии, — благоговейно сказал Юджин.
Залив был спокоен; от него несло зелёной вонью тёплой стоячей воды.
— Город совсем захирел, — сказал Мелвин.
— Он нисколько не вырос со времени Гражданской войны.
Да, сэр! И, клянусь небом, пока бьётся хотя бы одно истинно южное сердце, помнящее Аппоматокс, период Реконструкции и чёрные парламенты, мы всей своей кровью будем защищать наши священные традиции, как бы им ни угрожали.
— Им требуется малая толика северных капиталов, — сказал Макс Айзекс рассудительно.
Она требовалась всем.
На высокую веранду одного из домов вышла поддерживаемая заботливой негритянкой старушка в крохотном чепчике.
Она села в качалку и слепо уставилась на солнце.
Юджин глядел на неё, исполненный сочувствия.
Возможно, её преданные дети не сообщили ей о неудачном исходе войны.
И общими усилиями поддерживая благородный обман, они ежечасно отказывают себе в самом необходимом и туго затягивают гордые животы, чтобы её по-прежнему окружала привычная роскошь.
Что она ест?
Ну, конечно, крылышко цыплёнка, запивая его рюмкой сухого хереса.
А тем временем все фамильные драгоценности уже были заложены или проданы.
К счастью, она совсем ослепла и не замечает убыли их богатства.
Как печально.
Но ведь она иногда вспоминает о временах вина и роз?