Когда южное рыцарство было в цвету?
— Поглядите на эту старую даму, — прошептал Мелвин Боуден.
— Сразу видно, что она настоящая благородная дама, — сказал Макс Айзекс.
— Держу пари, она никогда не загрязняла рук работой.
— Старинный род, — сказал Юджин нежно.
— Южная аристократия.
Мимо прошёл старый негр, благолепно обрамленный седыми бакенбардами.
Добрый старик — довоенный чернокожий.
Господи, как мало их осталось в наши печальные дни!
Юджин задумался о прекрасном институте рабства, за сохранение которого так доблестно сражались его предки с материнской стороны, никогда не владевшие рабами.
Спаси вас господь, масса!
Старый Мозес не хочет быть свободным негром!
Как же он будет жить без вас, масса?
Он не хочет голодать со свободными неграми.
Ха-ха-ха!
Филантропия.
Чистейшая филантропия.
Он смахнул слезу.
Они плыли через бухту к Пальмовому острову.
Когда пароходик запыхтел, огибая кирпичный цилиндр форта Самтер, Мелвин Боуден сказал:
— У них было численное превосходство.
Если бы не это, мы бы их побили.
— Они нас не побили, — сказал Макс Айзекс.
— Мы их били, пока не истощили всех своих сил.
— Нас не побили, — сказал Юджин негромко. — Мы потерпели поражение.
Макс Айзекс тупо взглянул на него.
— А! — сказал он.
Они сошли с пароходика и поехали на пляж в дребезжащем трамвае.
Летняя истома иссушила и выжелтила землю.
Листва покрылась пылью. Они ехали мимо опалённых и облезших дачек, уныло тонущих в песке.
Все они были маленькие, шаткие — скученный муравейник. И на всех деревянные вывески.
«Ишкабибл»,
«Морской вид»,
«Приют отдохновения»,
«Атлантическая таверна», — читал Юджин устало, раздражённый поблекшей бородатой шутливостью этих названий.
— В мире очень много пансионов! — сказал он.
Горячий ветер начала осени сухо шуршал длинными пергаментными листьями чахлых пальм.
Впереди замаячили ржавые спицы «колеса обозрения».
Сент-Луис.
Они подъехали к пляжу.
Мелвин Боуден весело выпрыгнул из вагона.
— Кто отстанет, тот дурак! — крикнул он и бросился к купальням.
— На подначку не поддамся, сынок! — завопил Макс Айзекс.
Он поднял скрещенные пальцы.
Пляж был пуст, два-три открытых павильона томились в ожидании посетителей.
Небо изгибалось над ними безоблачной синей сверкающей чашей.
Море вдали от берега было полированным изумрудом; волны тяжело катились к берегу, мутнея и густо желтея от солнечного света и илистой взвеси.
Они медленно шли по пляжу к купальням.
Безмятежный, непрерывный гром моря отзывался в них музыкой одиночества.
Их глаза впивались в сверкающее марево океанской дали.