Пройдёшь мимо, слова не сказав.
— Нет, — не согласился он.
— Я всегда буду тебя помнить, Луиза.
Пока я жив.
Их сердца переполнял одинокий гром моря.
Она поцеловала его.
Они родились в горах.
Он вернулся домой в конце сентября.
В октябре Гант с Беном и Хелен уехали в Балтимор.
Операция, от которой он так долго уклонялся, стала неизбежной.
Болезнь неуклонно прогрессировала.
Он перенёс долгий период непрекращающихся болей.
Он совсем ослабел.
Он был напуган.
Поднимаясь по ночам, он будил весь дом криками, с былым великолепием наводя на них ужас.
— Я вижу её!
Вижу!
Нож!
Вы видите её тень… Вон там!
Вон там!
Вон там!
Он пятился с бутовской экспрессией, указывая в непроницаемое ничто.
— Видите, вон она стоит в тени?
Так наконец ты пришла за стариком!..
Вон она стоит — угрюмая Жница Жизней… Я всегда знал, что так будет.
Иисусе, смилуйся над моей душой!
Гант лежал на длинной койке в урологической клинике института Джонса Гопкинса.
Каждый день в палату энергично входил невысокий бодрый человек и проглядывал его карточку.
Он весело говорил ему несколько слов и уходил.
Это был один из лучших хирургов в стране.
— Не волнуйтесь, — успокаивала его сиделка. — Смертность всего четыре процента.
Прежде она достигала тридцати.
Но он её снизил.
Гант стонал и просовывал большую руку в живительные пальцы дочери.
— Не волнуйся, старичок! — говорила она. — После этого ты будешь совсем как новый.
Она питала его своей жизнью, своей надеждой, своей любовью.
Когда его повезли в операционную, он был почти спокоен.
Но невысокий седой человек поглядел, с сожалением покачал головой и умело привёл рану в порядок.
— Хорошо, — сказал он через четыре минуты своему ассистенту.
— Зашивайте.
Гант умирал от рака.
Гант сидел в кресле-каталке на балконе пятого этажа и глядел сквозь ясный октябрьский воздух на расстилавшийся внизу окутанный дымкой город.
Он выглядел очень чистым, почти хрупким.
На его узких губах играла слабая улыбка облегчения и счастья.
Он курил длинную сигару, воспринимая всё вновь пробудившимися чувствами.
— Вон там, — сказал он, указывая, — я провёл мою раннюю юность.
Где-то там стояла гостиница старого Джеффа Стритера, — показал он.
— Копай глубже! — сказала Хелен, усмехаясь.
Гант думал о годах, пролегавших между этими пределами, и о смутных путях судьбы.
Его жизнь казалась ему чужой и странной.