— Это настоящая реклама!
Реклама — двигатель торговли!
— Да, — сказал мистер Бартон медленно. — Надо уметь схватить психологию клиента.
Это было словно описание сдержанного разбоя и умеренного грабежа.
Он им очень понравился.
Они все вошли в дом.
Матери Хью Бартона исполнилось семьдесят четыре года, но она была сильна, как здоровая пятидесятилетняя женщина, и ела за двух сорокалетних.
Это была могучая старуха, шести футов ростом, ширококостая, как мужчина, с чувственным и самодовольным лицом, с тяжёлым подбородком и превосходным жевательным аппаратом из крепких жёлтых лошадиных зубов.
Загляденье было смотреть, как она расправляется с кукурузными початками.
Небольшой паралич слегка сковал её язык, так что она говорила неторопливо, внушительно отчеканивая каждое слово.
Этот недостаток, который она тщательно скрывала, не только не уменьшил, но наоборот, увеличил непререкаемую весомость её воззрений — она была ярой республиканкой (в память своего почившего супруга) и проникалась свирепой неприязнью ко всем, кто оспаривал её политические суждения.
Если ей перечили или что-то ей не нравилось, грозовая туча досадливого раздражения сметала тяжёлое добродушие с её лица, огромная нижняя губа развёртывалась, как маркиза над витриной.
Но когда она медленно шествовала, сжимая в большой руке тяжёлую палку, на которую опиралась всем своим весом, она выглядела величественно.
— Она дама, настоящая дама, — говорила Хелен с гордостью.
— Это сразу видно.
Она знакома со всеми лучшими людьми.
Сестра Хью Бартона, миссис Женевьева Уотсон, была желтолицей женщиной тридцати восьми лет, высокой, похожей на коноплянку, тощей, как её брат, диспептичной и крайне элегантной.
Разведённый Уотсон привлекал внимание тем, что всяких упоминаний о нём тщательно избегали: раза два его имя вызывало тяжеловесное смущение, похоронную тишину и невнятную ссылку на восточное распутство.
— Он был скотом, — говорил Хью Бартон. — Подлецом.
Он поступал с сестрой непростительно.
Миссис Бартон кивала большой головой — медленно, но с тем безусловным одобрением, которым она удостаивала все высказывания своего сына.
— О! — сказала она.
— Он был у-жас-ный человек.
Он, как поняли слушатели, предавался дьявольским порокам.
Он «бегал за другими женщинами».
Сестрица Вив обладала узким недовольным лицом, металлической живостью, слащавой любезностью.
Она всегда была одета по последнему слову моды.
Она была как-то неясно связана с куплей и продажей недвижимости; она намекала на неопределённые, но крупные операции и постоянно должна была вот-вот заключить «выгоднейшую сделку».
— Я уже всё рассчитала, братец, — говорила она весело и бодро.
— Дела идут.
Дж.
Д. сказал мне вчера:
«Вив — только одна женщина на свете способна провернуть такую штуку.
Действуйте, деточка.
Это принесёт вам целое состояние». И так далее.
Юджину она напомнила его брата Стива.
Но их привязанность и преданность друг другу были прекрасны.
Непривычная уверенность и безмятежность этой любви сбивала Гантов с толку и тревожила их.
Она их чем-то трогала, а потому и сердила.
Бартоны приехали на Вудсон-стрит за две недели до свадьбы.
Через три дня после их приезда Хелен и старуха Бартон были уже на ножах.
Это было неизбежно.
Первый пыл любви к близким Бартона быстро прошёл и о себе заявил собственнический инстинкт Хелен — она не желала довольствоваться половиной его любви, делить с кем-то своё место в его сердце.
Она должна была владеть им полностью и нераздельно.
Она будет щедрой, но она будет госпожой.
Она будет давать.
Таков был закон её природы.
И сразу же, подчиняясь этому закону, она начала готовить против старухи обвинительный акт.
Миссис Бартон со своей стороны ощущала всю глубину своей потери.
Она желала, чтобы Хелен в полной мере почувствовала, как она счастлива, что приобретает одного из святых во плоти.