Р-рр! — На крупном расстроенном лице вспыхивала грубоватая вакхическая улыбка.
— Ради бога, мама, откуда только это всё берётся? — добавила она, жалобно улыбаясь.
— Я только и делаю, что подтираю за ней.
Будь добра, скажи, долго ли это будет продолжаться?
Элиза хитро улыбнулась, проведя пальцем под широкой ноздрей.
— Ну, детка! — сказала она.
— Только подумать!
В жизни не видела ничего подобного.
Она полгода копила, не меньше.
— Да, сэр! — сказала Хелен, отводя глаза, и на её губах заиграла кощунственная улыбка.
— Хотела бы я знать, откуда всё это берётся.
Чего только я не насмотрелась, — добавила она с сердитым смехом.
— Того и гляди, из неё почки выскочат.
— Фью-у! — присвистнула Элиза, сотрясаясь от смеха.
— Хе-лен, Хелен! — донёсся до них слабый голос миссис Бартон.
— Пшлакчёрту, — сказала Хелен вполголоса.
— Р-рр!
Р-рр!
— Она неожиданно расплакалась.
— И так будет всегда.
Мне порой кажется, что бог нас карает.
Папа прав.
— Пф! — сказала Элиза, облизнув пальцы и вдевая нитку в иголку против света.
— На твоём месте я бы уехала. Хватит за ней ухаживать.
Ничего у неё нет.
Одно воображение!
— Элиза была твёрдо убеждена, что почти все людские болезни, кроме её собственных, «одно воображение».
— Хе-лен!
— Сейчас!
Иду! — весело крикнула Хелен, сердито улыбнувшись матери.
Это было смешно.
Это было безобразно.
Это было страшно.
И действительно, вполне могло показаться, что папа прав и что прославленный в псалмах главный небесный Гонитель Туч, тот, кого наши ожесточённые современники иногда называют «Старым Шутником», обратил на них хмурый взор.
Пошёл дождь — бесконечный ливневый дождь хлестал по дымящимся горам, заливая траву и листья на склонах, обрушивая лавины жидкой грязи на селенья, превращая горные ручейки в ревущие пенные стены желтой воды.
Он подмывал жёлтые берега и вызывал неслыханные обвалы, он смывал целые склоны, он уносил насыпи из-под железнодорожных путей, и рельсы со шпалами повисали над пустотой.
В Алтамонте началось наводнение.
Вода стекала с гор в маленькую речку, и она вышла из берегов, разлившись в жёлтую необъятную Миссисипи.
Вода громила долину реки, она срывала с быков металлические и деревянные мосты, словно листья; она несла гибель железнодорожным низинам и всем, кто там обитал.
Город был отрезан от всего остального мира.
В конце третьей недели, когда вода начала спадать, Хью Бартон и его молодая жена, угрюмо скорчившись в огромном брюхе «бьюика», ехали по затопленным дорогам, с опасностью для жизни пробирались по разрушенным мостам, чтобы наперекор стихиям вкусить радость перестоявшегося и увядшего медового месяца.
— Он будет учиться там, куда я его пошлю, или нигде, — негромко изрёк Гант своё последнее слово.
Так было решено, что Юджин поступит в университет штата.
Юджин не хотел поступать в университет штата.
В течение двух лет они с Маргарет Леонард строили романтические планы его дальнейшего образования.
Они решили, что ввиду молодости он два года проучится в университете Вандербильта (или Виргинском университете), потом будет два года заниматься в Гарварде, а затем, лёгкими переходами добравшись до Эдема, увенчает всё годом-двумя в Оксфорде.
— Вот тогда, — сказал Джон Дорси Леонард, который вышивал заманчивые узоры на этой канве между глотками простокваши, — тогда, сынок, человек наконец получает право считать себя культурным.
После этого, конечно, — добавил он с щедрой небрежностью, — можно ещё года два попутешествовать.
Однако Леонарды пока ещё не хотели расставаться с ним.
— Ты слишком юн, мальчик, — говорила Маргарет Леонард.