— Не можешь ли ты уговорить отца подождать ещё год?
Ты же ведь по возрасту совсем ребёнок, Юджин.
Тебе некуда торопиться.
Её глаза темнели, пока она говорила это.
Но Гант не желал ничего слушать.
— Он достаточно взрослый, — сказал он.
— Когда я был в его возрасте, я уже давно зарабатывал себе на жизнь.
Я старею.
Скоро меня не станет.
Я хочу, чтобы он начал завоёвывать репутацию прежде, чем я умру.
Он упрямо отказывался даже подумать об отсрочке.
Младший сын был его последней надеждой на то, что его имя прославится на политическом поприще, которое он так ценил.
Он хотел, чтобы его сын стал великим и дальновидным государственным деятелем, членом республиканской или демократической партии.
Поэтому, выбирая университет, он исходил из политических соображений и следовал совету своих сведущих в политике друзей.
— Он подготовлен, — сказал Гант, — и он поступит в университет штата. Или никуда.
Образование ему там дадут не хуже, чем в любом другом месте.
А кроме того, он на всю жизнь заведёт полезные знакомства.
— Он бросил на сына взгляд, полный горькой укоризны.
— Мало кому из твоих сверстников представляется подобная возможность, — сказал он. — И ты должен быть благодарен, а не воротить нос.
Попомни мои слова, настанет день, когда ты скажешь мне спасибо за то, что я послал тебя именно туда.
Я уже сказал: ты будешь учиться там, куда я тебя пошлю, или нигде.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
28
Юджину ещё не исполнилось шестнадцати, когда его отправили в университет.
В нём тогда было шесть футов три дюйма роста, а весил он примерно сто тридцать фунтов.
Он почти никогда не болел, но быстрый рост истощал его силы; буйная умственная и физическая энергия, которой он был полон, беспощадно пожирала его, доводя до изнеможения.
Он быстро уставал.
Когда он уехал, он был ещё ребёнком — ребёнком, который видел много горя и зла, но остался верным выдуманному идеалу.
Под защитой крепостных стен великого-города его фантазии его язык научился язвить, губы — насмешливо улыбаться, но жёсткий скребок мира не оставил следов на его тайной жизни.
Снова и снова он увязал в серой трясине реальных фактов.
Его беспощадные глаза улавливали смысл любого жеста, переполненное ожесточённое сердце жгло его, как раскалённый железный брусок, но вся эта суровая мудрость таяла в жаре воображения.
Когда он размышлял, он не был ребёнком, но он был ребёнком, когда мечтал, — и властвовали в нём ребёнок и мечтатель.
Возможно, он принадлежал к более древней и простой человеческой расе — к мифотворцам.
Для него солнце было величественным светильником, зажжённым, чтобы озарять его подвиг.
Он верил в доблестные героические жизни.
Он верил в хрупкие цветы нежности и кротости, которых ему не довелось познать.
Он верил в красоту и порядок и надеялся, что сумеет подчинить их могуществу гнетущий хаос своей жизни.
Он верил в любовь, и в доброту, и в светлую прелесть женщин.
Он верил в мужество и надеялся, подобно Сократу, не сделать ничего бесчестного или мелкого в час опасности.
Он упивался своей юностью, и он верил, что никогда не умрёт.
Четыре года спустя, когда он, так и не став подростком, окончил университет, на его губах горел поцелуй любви и смерти, и он всё ещё был ребёнком.
Когда наконец стало ясно, что решение Ганта бесповоротно, Маргарет Леонард сказала негромко:
— Ну что ж, иди своим путём, мальчик.
Иди своим путём.
Да благословит тебя бог.
Она поглядела на его тонкую долговязую фигуру и с увлажнившимися глазами повернулась к Джону Дорси Леонарду:
— Помнишь мальчугана в коротких штанишках, который пришёл к нам четыре года назад?
Ты можешь этому поверить?
Джон Дорси Леонард засмеялся негромко, с мягким утомлённым облегчением.
— Да, действительно, — сказал он.