Когда Маргарет снова повернулась к Юджину, её голос, тихий и нежный, вдруг исполнился страсти, какой он ещё никогда в нём не слышал.
— Ты уносишь с собой часть нашего сердца, мальчик.
Знаешь ли ты это?
Она ласково взяла его дрожащую руку в свои худые пальцы.
Он опустил голову и крепко зажмурил глаза.
— Юджин, — продолжала она, — мы не могли бы любить тебя больше, будь ты нашим сыном.
Мы хотели оставить тебя у себя ещё на один год, но раз это невозможно, мы расстаёмся с тобой, возлагая на тебя большие надежды.
Ты очень хороший.
В тебе нет ни частицы дурного.
На тебе почиет благодать светлого гения.
Бог да благословит тебя: весь мир перед тобой.
Эти проникновенные слова любви и гордости музыкой отдались в его сердце, неся с собой яркие картины торжества и пронзая его стыдом за тайные желания.
Любовь открывала перед ним двери, но его душа, запятнанная прахом и грехом, отшатнулась.
Он вырвал у неё свою руку и с полузадушенным звериным воплем схватился за горло.
— Я не могу! — задыхался он.
— Вы не должны думать… — Он не мог продолжать; его жизнь слепо искала вход в исповедальню.
Позднее, когда он ушёл, её лёгкий поцелуй, первый за всё их знакомство, жёг его щёку, как огненное кольцо.
В то лето он ещё больше сблизился с Беном.
Они жили в одной комнате на Вудсон-стрит.
Люк после свадьбы Хелен вернулся в Питтсбург на завод Вестингауза.
Гант по-прежнему занимал гостиную, а остальной дом он сдал бойкой седой вдове сорока лет.
Она прекрасно ухаживала за ними всеми, но Бена обслуживала с особой нежностью.
По вечерам Юджин натыкался на них на прохладной веранде под спеющими гроздьями винограда, слышал негромкий голос брата, его смех, видел, как красный огонёк его сигареты описывает медленную дугу.
Самый тихий стал ещё тише и сдержанней, чем прежде: он проходил по дому, яростно хмурясь.
С Элизой он говорил кратко, с презрительной горечью; к Ганту не обращался вовсе.
Они никогда не разговаривали друг с другом.
Их взгляды никогда не встречались. Великий стыд, стыд отца и сына, — эта тайна, более непостижимая, чем материнство и жизнь, этот таинственный стыд, смыкающий губы мужчин и таящийся в их сердцах, заставлял их молчать.
Но с Юджином Бен говорил свободнее, чем прежде.
Когда они по вечерам, лёжа в постели, читали и курили перед сном, вся боль, вся горечь жизни Бенджамина Ганта вырывалась в бурных обличениях.
Он начинал говорить медленно, неохотно, запинаясь на некоторых словах так же, как при чтении вслух, но потом, по мере того как в его голосе нарастала страсть, темп его речи убыстрялся.
— Наверное, они говорили тебе, как они бедны? — начал он, отбрасывая сигарету.
— Ну, — сказал Юджин, — мне надо быть экономнее.
Я не должен бросать деньги на ветер.
— А-а! — произнёс Бен, кривя лицо.
Он беззвучно засмеялся, горько изогнув тонкие губы.
— Папа сказал, что многие студенты сами оплачивают своё учение, прислуживая в ресторанах и прочее.
Может быть, и я смогу подрабатывать каким-нибудь таким способом.
Бен перевернулся на бок лицом к брату и подпёр голову худой волосатой рукой.
— Вот что, Джин, — сказал он строго, — не валяй дурака, слышишь?
Бери от них всё, что тебе удастся у них вытянуть, — добавил он свирепо, — всё до последнего цента.
— Ну, я очень благодарен им за то, что они для меня делают.
Я получаю гораздо больше, чем в своё время кто-нибудь из вас.
Они делают для меня очень много, — сказал мальчик.
— Для тебя, дурачок? — сказал Бен, хмурясь с отвращением.
— Они делают всё это только для себя.
Не верь им.
Они думают, что из тебя выйдет толк, и это принесёт честь им.
Они и так посылают тебя туда на два года раньше, чем следовало бы.
Нет, бери от них всё, что сможешь.
Никто из нас ничего от них не получил, но я хочу, чтобы ты получил сполна всё, что тебе положено.