Бог мой! — крикнул он яростно.
— Какую пользу приносят их деньги, гниющие в проклятом банке?
Нет, Джин, бери всё, что сможешь.
Когда ты будешь там, если ты увидишь, что тебе нужно больше, чтобы не отставать от других ребят, заставь старика раскошелиться.
Тебе не давали держать голову высоко в родном городе, так воспользуйся случаем, пока будешь там.
Он зажёг сигарету и некоторое время курил в горьком молчании.
— К дьяволу всё это! — сказал он.
— Зачем, чёрт побери, мы живём на земле?
Первый год Юджина в университете был для него годом одиночества, страданий в неудач.
Не прошло и трёх недель, как он уже оказался жертвой полудесятка классических шуточек, его полная неосведомлённость о традициях студенческой жизни то и дело использовалась против него, его доверчивость стала присловьем.
Он был самым желторотым из всех желторотых первокурсников нынешних и былых времён: он внимательно выслушал проповедь, которую произносил в часовне второкурсник в накладных бакенбардах, он трудолюбиво готовился к экзамену по содержанию каталога университетской библиотеки, и он был повинен в совершении чудовищной неловкости — когда его вместе с пятьюдесятью другими первокурсниками приняли в литературное общество, он произнёс благодарственную речь.
Все эти глупые розыгрыши — немного жестокие, но лишь настолько, насколько жесток бессмысленный хохот, — входящие в систему грубоватого юмора американских университетов, солёные, нелепые, проникнутые национальным духом, наносили ему глубокие раны, о которых его товарищи даже не подозревали.
Его сразу же выделили из остальных первокурсников, и не только из-за его промахов, но и потому, что его лицо было безумным и детским, тело — долговязым и костлявым, а ноги походили на подпрыгивающие ножницы.
Другие студенты проходили мимо него ухмыляющимися группками — он покорно здоровался с ними, но его сердце сжималось.
А самодовольные, улыбающиеся лица его сокурсников, умудрённых опытом, кичливо неповинных в глупых промахах, иногда приводили его в буйную ярость.
— Улыбайтесь, улыбайтесь, улыб-б-байтесь, чёрт вас дери! — ругался он сквозь скрежещущие зубы.
Впервые в жизни он почувствовал ненависть ко всему тому, что слишком уютно укладывается в мерки.
Он начал испытывать неприязнь и зависть к незаметной ординарности, несущей печать общности, — к бесчисленным рукам, ногам, запястьям, ступням и торсам, которые удобно сформированы для готовой одежды.
И где бы он ни встречал смазливую правильность, он её ненавидел — глупо красивых юношей с сияющими волосами, разделёнными на ровный пробор, с уверенными, сильными, не длинными и не короткими ногами, выписывающими грациозные па на полу танцевального зала.
Он жаждал стать свидетелем какого-нибудь их глупого промаха — пусть бы кто-нибудь из них споткнулся и растянулся на земле во весь рост, испортил воздух, потерял стратегическую пуговицу в смешанном обществе, не заметил, болтая с хорошенькой девушкой, что рубашка выбилась у него из брюк.
Но они не делали ошибок.
Когда он проходил по территории университета, он слышал, как его насмешливо окликают из десятка бесстрастных окон, он слышал сдерживаемый смех и скрежетал зубами.
А ночью, костенея от стыда в тёмной постели, он рвал пальцами простыню, потому что в его мозгу, рождённый неуравновешенным воображением, раздутым самолюбием сосредоточенной в себе натуры, пылал образ аудитории, полной студентами — полной ухмыляющимися летописцами его выходок.
Он душил рвущийся из горла вопль пальцами, скрюченными в когти.
Он хотел стереть постыдную минуту, распустить ткань.
Ему казалось, что он погиб бесповоротно, что начало его университетской карьеры помечено нелепостями, которых никто никогда не забудет, и что у него есть только один выход: все остающиеся четыре года постараться быть как можно незаметнее.
Он видел себя в наряде клоуна и со жгучим презрением к себе вспоминал свои прежние мечты об успехе и популярности.
Искать сочувствия ему было не у кого — друзей у него не было.
Его представления о студенческой жизни были романтическими и неясными, — он почерпнул их из книг, и к ним примешивались воспоминания о Стовере в Йельском университете, о юном Фреде Фирноте и весёлых юнцах, которые, дружески ухватив друг друга под руки, во весь голос распевали университетский гимн.
Никто не сообщил ему даже самых примитивных сведений о довольно-таки примитивной жизни американских университетов.
Его не предупредили о различных табу студенческого существования.
И в результате он наивно вступил в свою новую жизнь совсем к ней неподготовленным, как и в дальнейшем он вступал в каждую свою новую жизнь (если не считать его дурманных грёз о себе — незнакомце в Аркадии).
Он был один.
Он был отчаянно одинок.
Однако университет был чудесным, незабываемым местом.
Он находился в маленьком городке Пулпит-Хилл в самой середине большого штата.
Студенты приезжали на автобусах из унылого табачного городка Эксетер в двенадцати милях от университета. Окрестности его были необжитыми, мощными и безобразными — холмистый край полей, перелесков и оврагов. Однако сам университет был погребён в сельской глуши; он был расположен на большом столовом холме, который круто поднимался над равниной.
Добравшись до вершины холма, вы внезапно оказывались в конце извилистой улицы, по сторонам которой располагались дома преподавателей и которая тянулась на милю до центра городка и до университета.
Территория его занимала широкое пространство прекрасных газонов и великолепных старых деревьев.
Ближний конец её замыкали построенные по сторонам внутреннего квадратного двора кирпичные здания начала XIX века. Дальше беспорядочно располагались корпуса поновее, построенные в скверной современной манере (неогреческий педагогизм); за ними начинались густые леса.
Университет ещё хранил в себе приятный привкус нетронутой глуши — в нём была отчуждённость, очарование уединения.
Юджину он казался провинциальным аванпостом великой Римской империи — первобытная глушь подкрадывалась к нему, как хищный зверь.
Его бедность, его столетняя борьба с лесом придали университету тихую нежность и красоту, от которых он в дальнейшем отказался.
В нём жил чудесный авторитет провинциализма — провинциализма старинного Юга.
Тут ничто не имело значения, кроме штата. Штат был могучей империей, богатейшим царством, а дальше лежал неведомый полуварварский мир.
Лишь немногие сыны этого университета оставили след в жизни страны — из его стен вышел один из малоизвестных президентов Соединённых Штатов и два-три члена кабинета, но мало кто и искал таких лавров: стать великим человеком в собственном штате — вот это была настоящая слава.
А всё остальное большого значения не имело.
В этой пасторальной обстановке молодые люди получали возможность приятно бездельничать четыре упоительных ленивых года.
О, там, бог свидетель, хватало монастырского уединения для самых подвижнических занятий, но редкостная романтичность атмосферы, безрассудная щедрость весны, густо усыпанной цветами и утопающей в душистом тепле зелёного мерцающего света, быстро и надежно клали конец жалким потугам книжных червей.
Вместо того чтобы заниматься, они бездельничали и общались с собственными душами или же с великой энергией и энтузиазмом участвовали в деятельности хоровых клубов, спортивных команд, политических обществ, землячеств, ораторских и драматических клубов.