И они разговаривали. Они непрерывно разговаривали под деревьями, у обвитых плющом стен, собираясь в комнате приятеля, — они разговаривали, развалясь кто на чём: они вели безумолчные, очаровательные, пустопорожние южные беседы; с непринуждённой красноречивой лёгкостью они говорили о Боге, Дьяволе, философии и девушках, о политике, спорте, землячествах и девушках… Бог мой! Как они говорили!
— Заметьте, — прошепелявил мистер Торрингтон, в своё время побывавший в Оксфорде на стипендию Родса (Пулпит-Хилл и Мертон, 1914 год), — заметьте, как искусно он поддерживает напряжение до самого финала.
Заметьте, с каким совершенным мастерством он создаёт кульминацию, не открывая своей идеи вплоть до самого последнего слова.
Собственно говоря, и дальше не открывая.
«Наконец-то, — думал Юджин, — я получаю образование».
Наверное, это замечательное произведение, раз оно такое скучное.
Когда больно, зубной врач уверяет, что это как раз и полезно.
Демократия, несомненно, существует, потому что она так, так серьёзна.
Она есть, потому что она столь элегантно набальзамирована и покоится в мраморном мавзолее языка.
Эссе университетских выпускников — Вудро Вильсон, лорд Брайс и декан Бриггс.
Но во всём этом нет ни слова о громком резком голосе Америки, о политических съездах, о Твиде и Таммани, о «большой дубинке", линчеваниях и поджаривании чёрной скотинки, о бостонских ирландцах и проклятых махинациях папы римского, разоблачённых в «Вавилонской трубе» (дем.), о насилиях над бельгийскими девушками, алкоголе, нефти, Уолл-стрите и Мексике.
Всё это, сказал бы мистер Торрингтон, было временным и случайным.
Преходящим.
Мистер Торрингтон влажно улыбнулся Юджину и ласково усадил его в кресло, интимно подвинутое к самому его столу.
— Мистер… Мистер… — сказал он, роясь в карточках.
— Гант, — сказал Юджин.
— Ах, да! Мистер Гант. — Он улыбнулся своей непростительной забывчивости.
— Нуте-с, как у вас дела с дополнительным чтением?
«Но как, — думал Юджин, — у меня дела с моим основным чтением?»
Любит ли он читать?
А… прекрасно, прекрасно.
Он рад это слышать.
Истинный университет в наши дни, сказал Карлейль (он выразил надежду, что Юджину нравится старый грубиян Томас), — это хорошая библиотека.
— Да, сэр, — сказал Юджин.
Именно таков, насколько ему известно, оксфордский план.
О да, он был там — три года.
Его кроткие глаза оживились.
Ах, прогуливаться там по главной улице в тёплый весенний день, останавливаясь перед витринами книжных лавок и разглядывая сокровища, которые можно было приобрести буквально за гроши!
Потом — пить чай у Бьюла или у кого-нибудь из друзей, или прогуливаться по полям или в садах колледжа св. Магдалины, или глядеть сверху в квадратные дворы, на весёлый карнавал юности.
Ах-ах!
Замечательное место?
Ну… он так не сказал бы.
Всё зависит от того, что подразумевать под «замечательным местом».
Во многом распущенность мыслей — к несчастью, как ему кажется, более преобладающая среди американской, нежели среди английской молодёжи, — возникает именно из неопределённых словоизлияний, из употребления слов без чётко сформулированного смысла.
— Да, сэр, — сказал Юджин.
Замечательное место?
Ну, он так бы не сказал.
Типично американское выражение.
И масляногубо он обратил на Юджина улыбку мягкой враждебности.
— Оно убивает, — заметил он, — бесплодный энтузиазм.
Юджин слегка побелел.
— Это чудесно, — сказал он.
Нуте-с… дайте поглядеть.
Любит ли он пьесы — современную драматургию?
Превосходно.
В области современной драматургии они создают кое-что интересное.
Барри… о, очаровательнейший человек!
Что-что?
Шоу!
— Да, сэр, — сказал Юджин.