Чудесно!
Превосходно!
У вас прекрасная шпаргалка — но вы пользуетесь ею слишком уж умело, мой милый.
Слишком уж ловко.
Студенты хихикали.
Юджин не мог больше этого выносить и однажды остался после занятий, чтобы объясниться с преподавателем.
— Послушайте, сэр!
Послушайте! — начал он голосом, прерывавшимся от ярости и отчаяния.
— Сэр… уверяю вас… — Он вспомнил всех ухмыляющихся обезьян, которые получали похвалы за ловко выученные чужие переводы, и не смог продолжать.
Ученик Дьявола был не злым человеком, он только, как большинство тех, кто гордится своей проницательностью, был глуп.
— Вздор, мистер Гант, — сказал он ласково.
— Неужели вы думаете, что можете надуть меня, когда дело касается перевода?
И я ничего против не имею, — добавил он, усмехаясь.
— Если вы предпочитаете пользоваться шпаргалкой, а не работать, я поставлю вам проходной балл… при условии, что делать это вы будете хорошо.
— Но… — возмущённо начал Юджин.
— Но мне очень жаль, мистер Гант, — сказал преподаватель с чувством, — что вы предпочитаете такой путь.
Послушайте, мой милый, вы способны прекрасно заниматься!
Я это вижу.
Почему бы вам не сделать усилия?
Возьмитесь-ка за ум и начните заниматься как следует.
Юджин смотрел на него со слезами гнева на глазах.
Он заикался, не в силах говорить членораздельно.
Но внезапно, пока он глядел на эту самодовольную усмешку, дикая и нелепая несправедливость такого обвинения представилась ему невыразимо смешной, как карикатура, — и он разразился взрывчатым смехом ярости, который его преподаватель, без сомнения, счёл признанием.
— Ну так что же? — спросил он.
— Попробуете?
— Хорошо!
Да! — задыхался Юджин.
— Я попробую.
Он тут же купил экземпляр перевода, которым пользовались все его товарищи.
И с этих пор, когда он переводил, иногда ловко запинаясь, чтобы его наставник мог прийти ему на помощь, сатанинский преподаватель слушал его серьёзно и внимательно, время от времени одобрительно кивая головой, а когда он кончил, с большим удовлетворением говорил:
— Отлично, мистер Гант.
Превосходно.
Вот видите, чего можно добиться, немного потрудившись.
А в частной беседе он говорил:
— Вы замечаете разницу?
Я сразу понял, когда вы перестали пользоваться своей шпаргалкой.
Ваш перевод теперь получается не таким гладким, зато он ваш собственный.
Вы прекрасно работаете, мой милый, и вам это что-то даёт.
Не так ли?
— Да, — с благодарностью говорил Юджин, — конечно…
Наиболее выдающимся из всех его преподавателей в этом году был мистер Эдвард Петтигрю («Щёголь») Бенсон, профессор греческого языка.
Щёголь Бенсон был невысокий сорокапятилетний холостяк, одевавшийся франтовато, но несколько старомодно.
Он носил высокие воротнички, пышные мягкие галстуки и штиблеты.
Он тщательно ухаживал за своими густыми седеющими волосами.
Лицо у него было вежливо-воинственным, яростным, с большими жёлтыми выпученными глазами и бульдожьими складками у рта.
Это была очень красивая уродливость.
Голос у него был негромкий, ленивый, приятный, с томной оттяжкой, но не меняя ни тона, ни темпа своей речи, он мог ободрать свою жертву на редкость жестоким языком, а уже в следующую секунду рассеять враждебность, восстановить симпатии, исцелить все раны с помощью того же самого языка.
Обаяние его было колоссально.
Студентам он служил постоянной темой для увлекательных измышлений: в своих мифах они превращали его в пылкого и опытного донжуана, а его крохотный автомобильчик, который, подпрыгивая, носился по университетскому городку, как игрушка-переросток, — в сцену бесчисленных романтических соблазнений.
Он был знатоком греческого — элегантный ленивый учёный.