— Теперь всё в порядке.
— Почему ты не сказал, что тебя тошнит? — заметил Джим Триветт с упрёком.
— Это началось вдруг, — сказал Юджин и, помолчав, добавил: — Наверное, съел что-нибудь не то у этого проклятого грека.
— А мне так ничего, — сказал Джим Триветт.
— Выпьешь чашку кофе, и всё будет в порядке, — бодро добавил он.
Они медленно взбирались на холм.
Мертвенный свет от мигающих фонарей на углах падал на фасады убогих домишек.
— Джим, — сказал Юджин после паузы.
— А?
Что ты?
— Не говори, что меня тошнило, — неловко сказал он.
Джим Триветт посмотрел на него с удивлением.
— Почему?
Тут же ничего нет такого, — сказал он.
— Ерунда, сынок, стошнить может каждого.
— Да, конечно.
Но ты всё-таки не говори.
— Да ладно.
Не скажу.
Зачем мне? — сказал Джим Триветт.
Юджина преследовал его собственный призрак — он знал, что вернуть ничего нельзя.
Три дня он избегал всех; он чувствовал на себе клеймо греха.
Он выдавал себя каждым жестом, каждым словом.
Он держался более вызывающе, смотрел на жизнь более враждебно.
Он цеплялся за Джима Триветта, извлекая горькое удовольствие из его грубых дружеских похвал.
Неудовлетворённое желание снова горело в нём. Оно победило физическое отвращение, нарисовало новые картины.
В конце недели он опять поехал в Эксетер — один. Он чувствовал, что утратил себя безвозвратно.
На этот раз он выбрал Тельму.
Когда он ехал на рождество домой, его чресла были черны от скверны.
Огромное тело штата распростёрлось нагим гигантом под свинцовой изморосью небес.
Поезд с рёвом мчался по длинному подъёму к Пидмонту. Ночью, пока он лежал на полке в болезненном полузабытьи, поезд вполз в великую крепость гор.
Он смутно видел их зимние громады, угрюмые леса.
Под мостом беззвучная, как сон, река белым канатом вилась между замёрзшими берегами.
Его измученное сердце воспрянуло среди всепроникающей извечности гор.
Он родился в горах.
Но на заре, когда он вышел из вагона вместе с остальными студентами, подавленность вернулась.
Скопление жалких строений у вокзала показалось ему ещё более жалким, чем всегда.
Горы над плоскостью привокзальных улиц с их покосившимися домами казались неестественно близкими, как видение.
Безмолвная площадь за его отсутствие как будто съёжилась, а когда он спрыгнул с трамвая и пошёл вниз по улице к «Диксиленду», он словно пожирал гигантскими шагами кукольные расстояния.
Рождество было серым и скучным.
Без Хелен некому было придать ему теплоту.
Гант и Элиза тяжело ощущали её отсутствие.
Бен приходил и уходил, как призрак.
Люк на этот раз не приехал.
А сам он был болен от стыда и утраты.
Он не знал, куда деваться.
По ночам он расхаживал по холодной спальне, бормоча вслух, пока не появлялось встревоженное лицо Элизы над халатом.
Отец стал ласковее и дряхлее. Его снова мучили боли.
Он был рассеян и грустен.
Он начал без интереса расспрашивать сына об университете.