Он испускал громкий горловой клич — пронзительное ржание, крик человека и зверя, крик кентавра, который в едином вопле изливает всю боль, радость и страсть, переполняющие его сердце.
А на другой день он брёл, уныло понурившись под непрошеной ношей усталости и тоски.
Он потерял счёт часов — чувства времени у него не было, — спал, работал или отдыхал, когда попало, хотя аккуратно ходил на занятия и ел достаточно регулярно, волей-неволей подчиняясь порядкам столовой или пансиона.
Еда была обильная, грубая, жирная и плохо приготовленная.
Она стоила дёшево: в университете — двенадцать долларов в месяц, в пансионе — пятнадцать.
Он питался в университете месяц, потом не выдержал — его интерес к еде был слишком глубок и интеллигентен.
Столовая помещалась в большое неуютном здании из белого кирпича.
Официально она называлась «Стиггинс-Холл», но студенты выразительно и кратко окрестили её «Хлевом».
Несколько раз он ездил в гости к Хелен и Хью Бартонам.
Они жили в тридцати пяти милях оттуда в Сиднее, столице штата.
Это был город с тридцатью тысячами жителей, сонный, с тихими тротуарами, осенёнными густыми деревьями, с Капитолием на центральной площади, от которой лучами расходились улицы.
В начале главной улицы наискосок от Капитолия стояло бурое облезлое здание из замшелого камня — дешёвый отель и самый большой и известный публичный дом в городе.
Ещё в городе было три женских колледжа, различавшихся вероисповеданием учащихся.
Бартоны снимали квартиру в старом особняке, недалеко от резиденции губернатора.
У них было три или четыре комнаты на первом этаже.
Именно в Сидней молодым человеком приехал Гант по пути из Балтимора на Юг.
Именно в Сиднее он открыл свою первую мастерскую и, потеряв вложенные в неё деньги, навсегда возненавидел собственность.
Именно в Сиднее он познакомился и сочетался браком со святой Синтией, туберкулёзной старой девой, которая умерла через два года после свадьбы.
Огромный призрак их отца тяготел над ними: он нависал над городом, над палящим забвением лет, которое стирает все наши следы.
Вместе они рыскали по убогим улочкам, пока не отыскали жалкую лавчонку на границе негритянского квартала.
— Наверное, это было здесь, — сказала она.
— Его мастерская стояла здесь.
Теперь её нет.
Она немного помолчала.
— Бедный старый папа! — и отвернулась со слезами на глазах.
На этом тусклом мире не сохранилось следа его огромной руки.
Виноградные лозы не обвивали домов.
Та его часть, которая жила здесь, была погребена — погребена вместе с покойницей под длинными серыми волнами лет.
Они стояли в этом чужом месте безмолвно и испуганно, ожидая услышать его голос с тем чающим неверием, с каким можно искать бога в Бруклине.
В апреле Америка объявила войну Германии.
Не прошло и месяца, как все годные молодые люди в Пулпит-Хилле — те, кому уже исполнился двадцать один год, — записались в армию.
Он наблюдал, как в гимнастическом зале их осматривали врачи, и завидовал невинной беззаботности, с какой они раздевались донага.
Они небрежно бросали одежду в кучу и вытягивались перед врачом, смеющиеся, уверенные.
У них были чистые сильные тела, крепкие белые зубы, быстрые и ловкие движения.
Первыми ушли в армию члены университетского клуба — весёлые, оригинальничающие снобы, с которыми он не был знаком, но которые теперь воплощали для него высочайший светский аристократиям.
Он видел, как они блаженно бездельничали на широких верандах клуба — этого храма, где свершались заключительные ужасные обряды посвящения.
Он видел, как они — всегда вместе, всегда в стороне от стада непосвящённых — пересмеивались на почте над своими письмами или играли в аптеках на имбирное пиво.
И с сознанием своей неполноценности, с завистью, с мукой пария он наблюдал, как они вели осаду какого-нибудь первокурсника их круга — куда более элегантного, чем он, из известной и богатой семьи.
На самом деле они были всего только сыновьями провинциальных богачей, влиятельных только в своём городке или приходе, но когда он видел, как они, до конца уверенные в себе, с такой смеющейся непринуждённостью, в отлично сшитых костюмах, изысканно и безупречно одетые, проходили в толпе студентов поплоше, которые неуклюже деревенели от крестьянской враждебности и смущения, они были цветом рыцарства, сыновьями знатных родов.
Они были из Сиднея, Райли, Нашвилла.
И вот теперь, как подобает джентльменам, они шли на войну.
В гимнастическом зале было душно от запаха пара и вспотевших людей, которые проходили в душевые с футбольного поля.
Чисто вымытый, расстегнув ворот рубашки, Юджин медленно шёл по дорожке под развёртывающимися молодыми листьями; рядом с ним шагал Ральф Хендрикс, его знакомый.
— Погляди-ка, — сказал Ральф Хендрикс тихо и злобно.
— Нет, ты только погляди!
— Он кивнул в сторону идущей впереди группы студентов.
— Эта задница гоняется за нашими красавчиками повсюду.
Юджин поглядел, а потом повернулся и внимательно посмотрел на ожесточённое плебейское лицо рядом с собой.
Каждую субботу вечером после заседания литературного общества Ральф Хендрикс заходил в аптеку и покупал две дешёвые сигары.
У него были сутулые узкие плечи, белое узловатое лицо и низкий лоб.