Только земля пребывала — эта широкая поразительная земля, у которой не было своих древних призраков.
И не было занесённой песками, опрокинутой, распавшейся среди колонн древних затерянных храмов, — не было здесь разбитой статуи Менкауры, алебастровой головы Эхнатона.
Ничто не изваивалось в камне.
Только эта земля пребывала, на чьей одинокой груди он читал Еврипида.
Он был пленник, запертый в её горах, по её равнине он шёл один, всем чужой.
Боже!
Боже!
Мы были изгнанниками в другой стране и чужими — в своей.
Горы были нашими хозяевами — они овладели нашими глазами и нашим сердцем, когда нам ещё не было пяти.
И всё, что мы сделаем или скажем, будет навеки ограничено горами.
Наши чувства вскормлены нашей поразительной землёй; наша кровь научилась прилаживаться к царственному пульсу Америки, которую — и покидая её — мы не можем утратить, не можем забыть.
Мы шли по дороге в Камберленде и пригибались — так низко нависало небо, а убегая из Лондона, мы шли вдоль маленьких рек, которым только-только хватало их земли.
И нигде не было дали, земля и небо были тесны и близки.
И вновь пробудился старый голод — страшный и смутный голод, который томит и пытает американцев, делает нас изгнанниками у себя дома и чужими в любой другой стране.
Весной Элиза приехала к Хелен в Сидней.
Хелен стала теперь спокойнее, печальнее и задумчивее.
Она была укрощена своей новой жизнью, подавлена своей безвестностью.
Она тосковала по Ганту куда больше, чем признавалась вслух.
Она тосковала по горному городку.
— Ну и сколько же вы платите за это помещение? — сказала Элиза, критически оглядываясь.
— Пятьдесят долларов в месяц, — сказала Хелен.
— С обстановкой?
— Нет, нам пришлось купить мебель.
— Знаешь что — это дорого, — сказала Элиза. — За первый-то этаж!
По-моему, у нас квартирная плата ниже.
— Да, конечно, это дорого, — сказала Хелен.
— Но, боже великий, мама!
Разве ты не понимаешь, что это лучший район города?
До резиденции губернатора всего два квартала.
Миссис Мэтьюс не простая содержательница пансиона, можешь мне поверить.
Нет, сэр! — воскликнула она, смеясь.
— Она важная персона: бывает на всех приёмах и постоянно упоминается в газетах.
Видишь ли, нам с Хью надо жить прилично.
Ведь он ещё только начинает здесь.
— Да, я знаю, — согласилась Элиза задумчиво.
— Как у него идут дела?
— О'Тул говорит, что он его лучший агент, — ответила Хелен.
— Хью — молодец.
Мы с ним вместе могли бы прекрасно жить где угодно, но только без его проклятой родни.
Иногда меня просто зло берёт, когда я вижу, как он надрывается, чтобы О'Тул мог потуже набить карман.
Он работает как лошадь.
Знаешь, О'Тул получает проценты с каждой его продажи.
И миссис О'Тул, и её две дочки разъезжают в громадном автомобиле и никогда палец о палец не ударят.
Они католики, но им надо всюду поспеть.
— Знаешь что, — сказала Элиза с робкой полусерьёзной улыбкой, — почему бы Хью не стать самому себе хозяином?
Какой смысл работать на другого!
Вот что, деточка, — воскликнула она, — пусть-ка он попробует получить алтамонтское агентство!
Тот, кто у них там сейчас, по-моему, никуда не годится.
Хью это место сразу получит.
Наступило молчание.