Адское лицо, которое мне так хорошо знакомо, злорадно торжествует над моими горестями.
Погляди на него!
Погляди!
Видишь эту злобную хитрую улыбку?
Грили, Уилл, Боров! Старый майор!
Всё достанется сборщику налогов, а я умру в грязной канаве.
— Если бы не я, — начала уязвленная Элиза, — вы бы давно там умерли!
— Мама, ради бога! — вскричал Юджин.
— Не стой здесь и не разговаривай с ним.
Разве ты не видишь, как это на него действует!
Сделай что-нибудь, ради всего святого!
Пошли за Хелен!
Где она?
— Я положу этому конец! — завопил Гант и, пошатываясь, встал на ноги.
— Теперь я один буду хозяином!
Элиза исчезла.
— Да, сэр, да, папа.
Всё будет хорошо, — уговаривал Юджин, снова толкая его на постель.
Он быстро опустился на колени и принялся стаскивать мягкий сапог Ганта, продолжая успокаивающе бормотать: — Да, сэр.
Мы сейчас дадим вам горячего супчику и мигом уложим вас в постель.
Всё будет хорошо. — Сапог оказался у него в руках, и он отлетел в другой конец комнаты, чему немало помог яростный пинок Ганта.
Гант поднялся на ноги и, на прощанье пнув упавшего сына ещё раз, качнулся к двери.
Юджин вскочил и прыгнул за ним.
Оба они тяжело ударились о шершавую штукатурку стены.
Гант ругался, неуклюже замахиваясь на своего мучителя.
Вошла Хелен.
— Деточка! — заплакал Гант. — Они хотят убить меня.
О Иисусе, сделай что-нибудь, чтобы спасти меня, или я погиб.
— А ну ложись в постель! — строго приказала она. — Не то я тебе голову оторву!
Он покорно позволил отвести себя назад к кровати и раздеть.
Через несколько минут Хелен уже сидела возле него с миской горячего супа.
Он смущённо улыбался, а она совала ложку в его открытый рот.
Она засмеялась — почти счастливо, — вспоминая утраченные, невозвратимые годы.
Внезапно, уже засыпая, он приподнялся с подушек и, глядя прямо перед собой, выкрикнул с диким ужасом:
— Это рак?
Скажи, это рак?
— Т-ш! — приказала она.
— Нет.
Конечно, нет!
Не говори глупостей.
Он в изнеможении опустился на подушки, закрыв глаза.
Но они знали, что это так.
От него скрывали.
Страшное название его болезни не произносил никто, кроме него самого.
В глубине души он знал то, что знали они все, о чём никогда не говорили при нём — что это рак.
Весь день, уставившись перед собой неподвижными от страха глазами, Гант сидел среди своих плит, как разбитая статуя, и пил.
Это был рак.
Правая рука Юджина сильно кровоточила у запястья, там, где отец всей тяжестью прижал её к стене.
— Иди смой кровь, — сказала Хелен.
— Я её забинтую.