Он вошёл в тёмную ванную и подставил руку под струю тепловатой воды.
Его сердце было исполнено тихого отчаяния, усталого успокоения, которое окутало этот дом смерти и буйства, которое, словно лёгкий всепроникающий ветерок, струилось по тёмным коридорам, тихо изливая на всё успокоение и усталость.
Постояльцы, как глупые овцы, убежали в два дома напротив; они там поужинали и теперь перешёптывались там на верандах.
И то, что их не было, приносило Юджину покой и облегчение, как будто с него спали тяжёлые оковы.
Элиза в кухонном чаду негромко плакала над пропавшим ужином; он увидел чёрную грустную безмятежность лица негритянки.
Он медленно прошёл по холлу, обмотав руку носовым платком.
Его внезапно охватило спокойствие, которое приходит с отчаянием.
Разящий меч проник глубоко под хрупкую броню его гордости.
Сталь рассекла его тело, вонзилась в сердце.
Но под бронёй он обрёл себя.
Можно познать только себя. Можно отдать только себя. Не больше.
Он был тем, чем он был, — уклончивость и притворство ничего не прибавят к тому, что он есть.
И он радовался всем сердцем.
У двери, в темноте, он нашёл Лору Джеймс.
— Я думал, вы ушли с остальными, — сказал он.
— Нет, — сказала Лора Джеймс. — Как ваш отец?
— Всё хорошо.
Он заснул, — ответил он.
— Вы что-нибудь ели?
— Нет, — сказала она.
— Мне не хотелось.
— Я принесу чего-нибудь из кухни, — сказал он.
— Там всего много.
— Секунду спустя он добавил: — Извините, Лора.
— За что? — спросила она.
Он расслабленно прислонился к стене — её прикосновение лишило его сил.
— Юджин!
Мой милый! — сказала она, притянула его опущенное лицо к своим губам и поцеловала.
— Мой милый, мой любимый, не смотрите так.
Его сопротивление растаяло.
Он схватил её маленькие руки, сжал их в горячих пальцах, пожирая поцелуями.
— Милая Лора!
Милая Лора! — говорил он прерывающимся голосом.
— Моя милая, моя прекрасная Лора!
Моя чудесная Лора!
Я люблю вас, я люблю вас.
— Слова рвались из его сердца, бессвязные, ничего не стыдящиеся, пенным потоком прорываясь сквозь разбитые плотины гордости и молчания.
Они прильнули друг к другу в темноте, их мокрые лица соприкасались, губы прижались к губам, запах её духов пьяно ударил ему в голову, её прикосновение пронизало его тело жаром волшебства; он ощущал нажим её узких упругих грудей с ужасом, словно он её обесчестил, с мучительным воспоминанием о грязи, в которой он вывалялся.
Он зажал в ладонях её маленькую изящную головку, царственно обвитую толстым обручем золотых волос, и сказал слова, которых не говорил ещё никогда, — слова признания, исполненные любви и смирения.
— Не уезжай!
Не уезжай!
Пожалуйста, не уезжай! — просил он.
— Не оставляй меня, милая.
Пожалуйста.
— Ш-ш! — прошептала она.
— Я не уеду.
Я люблю тебя, милый.
Она увидела окровавленный платок на его руке и с нежными тихими возгласами принялась лечить её.
Она принесла из своей комнаты йод и кисточкой осторожно смазала кожу около саднящей ранки.
Она забинтовала ему руку чистой полоской материи, оторванной от старой кофточки и слабо пахнущей тонкими духами.