Потом они сидели на качелях.
Дом в темноте казался спящим.
Вскоре из его тихих глубин появились Хелен и Элиза.
— Как твоя рука, Джин? — спросила Хелен.
— Всё в порядке, — сказал он.
— Дай-ка я посмотрю!
О-о, да ты нашёл себе сестру милосердия, — сказала она с добрым смехом.
— Что?
Что?
Повредил руку?
Как это ты?
Да вот же послушай, у меня есть самое лучшее средство, сын, — сказала Элиза, кидаясь во все стороны сразу.
— Всё уже в порядке, мама.
Она перевязана, — сказал он устало и подумал, что самое лучшее средство у неё всегда находилось слишком поздно.
Он с усмешкой поглядел на Хелен.
— Бог да благословит наш счастливый домашний очаг! — сказал он.
— Бедняжка Лора! — засмеялась она и грубовато обняла девушку одной рукой.
— Очень жаль, что вас втянули во всё это.
— Ничего, — сказала Лора.
— Теперь я чувствую себя почти членом вашей семьи.
— Он напрасно воображает, будто может вести себя так, — мстительно сказала Элиза.
— Я этого больше терпеть не стану.
— Ах, забудь об этом! — устало сказала Хелен.
— Боже великий, мама!
Папа же болен.
Неужели ты не понимаешь?
— Пф! — презрительно сказала Элиза.
— Ничего у него нет. Это всё спиртное.
Все его несчастья от этого.
— Это же… это же нелепо!
Нелепо!
Что ты говоришь! — сердито воскликнула Хелен.
— Давайте беседовать о погоде, — сказал Юджин.
Потом они молча сидели, пропитываясь темнотой.
В конце концов Хелен и Элиза ушли в дом. Элиза ушла неохотно, подчиняясь настояниям дочери, и её белое лицо смутным пятном с сомнением оборачивалось на Юджина и Лору.
Над массивом гор взошла идущая на убыль половина луны.
Пахло мокрой травой и сиренью, огромная задумчивая симфония миллионоголосых ночных существ то стихала, то становилась громче, волна за волной наполняя сердце твёрдой бессознательной уверенностью.
Бледный свет затопил звёзды, он лежал на земле, как тишина, падал каплями сквозь паутину листвы молодых клёнов, отпечатывая на траве порхающий рой блуждающих огоньков.
Юджин и Лора сидели, взявшись за руки, на медленно поскрипывающих качелях.
Её прикосновение пронизывало его потоком огня. Когда он обнял её за плечи и притянул к себе, его пальцы коснулись живой упругой чаши её груди.
Он отдёрнул руку, словно ужаленный, бормоча извинение.
Когда она дотрагивалась до него, его плоть немела и слабела.
Она была девственница, ломкая, как молодой салат, и он хотел уберечь её от своих оскверняющих прикосновений.
Ему казалось, что он гораздо старше её, хотя ему было шестнадцать, а ей двадцать один.
Он ощущал старость своего одиночества и тёмного восприятия.
Он ощущал серую мудрость греха — бесплодной пустыни, но увиденной, познанной.
Когда он брал её руку, ему чудилось, что он уже её соблазнил.
Она подняла к нему прелестное лицо, дерзкое и безобразное, как у мальчишки; оно было проникнуто истинной и непоколебимой порядочностью, и его глаза увлажнились.
Вся юная красота мира жила для него в этом лице, которое сохранило чудо, которое сохранило невинность, которое пребывало в такой бессмертной слепоте к ужасу и гнусности жизни.
Он пришёл к ней, как существо, которое всю жизнь брело по тёмному пространству, — пришёл испытать мгновение покоя и уверенности на далёкой планете, где он стоял теперь на заколдованной равнине лунного света. И лунный свет падал на лунный цветок её лица.