Он чувствовал напряжение, крывшееся под её неловкими шутками.
Он бился в хаосе смятённой ярости, цепляясь за молчание.
Наконец он всё-таки заговорил тихим голосом, в котором пряталось всё его бешенство:
— Нам нужно что-то, мама.
Нам нужно что-то, понимаешь?
Нельзя всегда в одиночестве… в одиночестве.
Было темно.
Никто не мог увидеть.
Он позволил вратам распахнуться.
Он плакал.
— Я знаю! — поспешно согласилась Элиза.
— Я же не говорю…
— Боже мой, боже мой, куда мы идём?
Что всё это значит?
Он умирает — неужели ты не видишь?
Разве ты не знаешь?
Погляди на его жизнь.
Погляди на свою.
Ни света, ни любви, ни утешения — ничего.
— Его голос поднялся до крика: он бил по рёбрам, как по барабану.
— Мама, мама, ради бога, что это?
Чего ты хочешь?
Неужели ты собираешься задавить и задушить нас всех?
Неужели тебе мало того, что у тебя уже есть?
Тебе нужны ещё верёвки?
Тебе нужны ещё бутылки?
Чёрт побери, я пойду их собирать, только скажи.
— Он почти визжал.
— Только объясни, чего ты хочешь?
Неужели тебе мало того, что у тебя уже есть?
Ты хочешь весь город?
Чего ты хочешь?
— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — сердито сказала Элиза.
— Если бы я не старалась приобретать недвижимость, у всех у вас не было бы своей крыши над головой, потому что ваш папенька всё растранжирил бы, можешь мне поверить!
— Своей крыши! — крикнул он с безумным смехом.
— Господи, да у нас даже своей постели нет.
У нас нет собственной комнаты.
У нас даже нет собственного одеяла — в любую минуту его могут забрать у нас, чтобы согреть эту шайку, которая качается тут на веранде и ворчит.
— Ну, можешь фыркать на постояльцев сколько хочешь… — строго начала Элиза.
— Нет, — сказал он.
— Не могу.
У меня не хватит силы, чтобы фыркать на них так, как я хотел бы.
Элиза заплакала.
— Я делала всё, что могла! — сказала она.
— Если бы я могла, у вас был бы дом.
После смерти Гровера я готова была мириться с чем угодно, но он не давал мне ни минуты покоя.
Никто не знает, что я вынесла.
Никто не знает, детка.
Никто не знает.
В лунном свете он видел её лицо, искажённое безобразной гримасой горя.