Всегда можно подхватить какую-нибудь дрянь.
А она как будто симпатичная девушка, — добавил он тихо после паузы.
— Ради всего святого, приведи себя в порядок, постарайся не ходить таким грязным.
Женщины ведь очень замечают подобные вещи.
Следи за ногтями, гладь одежду.
У тебя есть деньги?
— Всё, что мне надо, — сказал Юджин, нервно поглядывая на дверь.
— Перестань, бога ради!
— Вот, возьми, дурак, — сердито сказал Бен, всовывая ему в руку бумажку.
— Тебе нужны деньги.
Храни, пока не понадобятся.
Когда они уходили, Хелен вышла с ними на высокое крыльцо.
Конечно, она, как всегда, снабдила их припасами в двойном количестве.
Ещё одна коробка была наполнена бутербродами, яйцами и помадкой.
Она стояла на верхней ступеньке, голова её была обмотана косынкой, худые испещренные шрамами руки были уперты в бока.
Тёплый солнечный запах настурций, жирной земли и жимолости плескался вокруг горячими животворящими волнами.
— Ого!
Ага! — подмигнула она комически.
— Я кое-что знаю.
Я ведь не так слепа, как вы думаете. Она кивнула многозначительно и шутливо — её крупное улыбающееся лицо было пронизано тем странным чистым сиянием, которое иногда так его преображало.
Когда он видел её такой, то всегда вспоминал омытое дождём небо и хрустальные дали, прохладные и светлые.
С грубоватым хихиканьем она ткнула его в рёбра:
— Любовь великая штука!
Ха-ха-ха!
Поглядите-ка на его лицо, Лора.
— Она притянула девушку к себе в щедром объятии и отпустила, смеясь жалостливым смехом; и пока они поднимались по склону, она продолжала стоять там на солнце, слегка приоткрыв рот, улыбаясь, озарённая сиянием, красотой и удивлением.
По длинной уходящей вверх Академи-стрит, границе Негритянского квартала, они медленно взбирались к восточной окраине города.
В конце улицы вздымалась гора; справа по её склону вилась асфальтированная дорога.
Они свернули на неё и шли теперь над восточным краем Негритянского квартала.
Он круто изгибался под ними, стремительно сбегал вниз длинными немощёными улицами.
По сторонам дороги кое-где стояли дощатые лачуги — жилища негров и белых бедняков, но чем выше они поднимались, тем меньше их становилось.
Они неторопливо шли по прохладной дороге, испещрённой пляшущими пятнами света, который просачивался сквозь листву смыкавшихся над ней деревьев, но её левая сторона лежала в глубокой тени леса на склоне.
Из этой зелёной красоты вставала массивная грубая башня цементного резервуара — она вся была в прохладных потёках и пятнах, оставленных водой.
Юджину захотелось пить.
Немного дальше из отводной трубы резервуара поменьше бил пенный водяной рукав, шириной с человеческое туловище.
Они вскарабкались напрямик по скалистой тропке, срезав последнюю петлю дороги, и остановились у расселины, за которой дорога уходила вниз.
Они были всего в нескольких сотнях футов над городом — он лежал под ними, отчётливый, как картина сиенской школы, далёкий и близкий одновременно.
На самом высоком холме города Юджин разглядел массивные здания Главной площади, слагавшиеся из резких кубиков света и тени, ползущий игрушечный трамвай, людей, которые были не больше воробьёв.
Вокруг площади смыкались лишённые деревьев кирпичные джунгли делового района — дешёвые, бесформенные и безобразные; за ними расплывчатыми пятнами располагались дома, где жили все эти люди, а ещё дальше — обнажённые яркие язвы предместий и целительная благость смыкающегося покрова древесных крон.
А прямо под ним, выплёскиваясь из оврага на склоны и уступы гор, — Негритянский квартал.
Главная площадь казалась как бы центром, к которому карабкались все трамваи, однако осмысленности не было ни в чём.
Но горы были величественны целеустремлённостью.
К западу они развёртывались к солнцу, устремляясь ввысь с могучих кряжей.
Город был разбросан по плато, как бивак, — ничто там не могло противостоять времени.
Там не было идей.
Он ощущал, что под ним в чаше сосредоточилась вся жизнь: он увидел её, как мог бы увидеть средневековый схоласт, описывающий на монастырской латыни «Театр жизни человеческой», или как Питер Брейгель — в одной из своих насыщенных фигурами картин.
Ему вдруг показалось, что он не поднялся на гору из города, а вышел из чащи, как зверь, и глядит теперь немигающим звериным взглядом на это крохотное скопление дерева и штукатурки, которое рано или поздно чаща снова захватит и поглотит.
Троя была седьмой сверху, но там жила Елена, и потому немец её откопал.
Отдохнув, они отошли от перил и прошли через расселину под огромным мостом Филиппа Розберри.
Слева на вершине стоял замок богатого еврея с его конюшнями, лошадьми, коровами и дочерьми.