Я добралась сюда в таком ужасном настроении, что чуть не плакала.
Литтл-Ричмонд кошмарен — всё выгорело, и все разъехались в горы или к морю.
Не знаю, как я вытерплю неделю! («Хорошо, — подумал он.
— Если жара продержится, она вернётся раньше».) Какое блаженство было бы вдохнуть сейчас горный воздух.
Можешь ли ты разыскать наше место в долине? («Да, даже если бы я ослеп», — подумал он.) Обещаешь следить за своей рукой, пока она не заживёт?
Когда ты ушёл, я очень расстроилась, потому что забыла сменить вчера повязку.
Папа очень обрадовался мне: он сказал, что не отпустит меня больше, но не волнуйся, я в конце концов настою на своём.
Как всегда.
У меня здесь совсем не осталось знакомых: все мальчики ушли в армию или работают на верфях в Норфолке.
Большинство моих знакомых девушек или выходят замуж, или уже вышли.
Остались одни дети. (Он вздрогнул:
«Такие, как я, или старше».) Кланяйся от меня миссис Бартон и скажи своей маме, чтобы она не работала так много в раскалённой кухне.
А все крестики внизу — для тебя.
Угадай, что они означают.
Лора».
Он читал её прозаическое письмо с застывшим лицом, впивая каждое слово, точно лирические стихи.
Она вернётся!
Она вернётся!
Скоро.
Оставался ещё листок.
Ослабев от пережитого волнения, он успокоенно взял его в руки.
И там нашёл неразборчиво нацарапанные, но зато её собственные слова, словно выпрыгнувшие из старательной бесцельности этого письма:
«4 июля.
Вчера приехал Ричард.
Ему двадцать пять лет, он работает в Норфолке.
Я уже почти год обручена с ним.
Завтра мы уедем в Норфолк и обвенчаемся там без шума.
Мой милый!
Милый!
Я не могла сказать тебе!
Пыталась, но не смогла.
Я не хотела лгать.
Всё остальное правда.
Всё, что я говорила.
Если бы ты был старше… но какой толк говорить об этом?
Постарайся простить мне, но не забывай меня, пожалуйста.
Прощай, да благословит тебя бог.
Любимый мой, это был рай!
Я никогда не забуду тебя».
Кончив письмо, он перечитал его ещё раз, медленно и внимательно.
Потом он сложил его, положил во внутренний карман, ушёл из «Диксиленда» и через сорок минут поднялся к ущелью над городом.
Был закат.
Огромный кроваво-красный край солнца опирался на западные горы, на поле дымной пыльцы.
Оно уходило за западные отроги.
Прозрачный душистый воздух омылся золотом и жемчугом.
Огромные вершины погружались в лиловое одиночество: они были как Ханаан и тяжёлые виноградные гроздья.
Автомобили жителей долины карабкались по подкове дороги.
Спустились сумерки.
Вспыхнули яркие мерцающие огоньки юрода.
Тьма пала на город, как роса; она смывала горести дня, безжалостное смятение.