Со стороны Негритянского квартала доносились едва слышные рыдающие звуки.
А над ним в небесах вспыхивали гордые звёзды; одна была особенно большой и близкой, он мог бы достать её, если бы взобрался на вершину за домом еврея.
Одна, как фонарь, повисла над головами людей, спешащих домой. (О Геспер, ты приносишь нам благое…) Одна мерцала тем светом, который падал на него в ту ночь, когда Руфь лежала у ног Вооза, одна светила королеве Изольде, одна — Коринфу и Трое.
Это была ночь, необъятная задумчивая ночь, матерь одиночества, смывающая с нас пятна.
Он омылся в огромной реке ночи, в Ганге искупления.
Его жгучая рана на миг исцелилась: он обратил лицо вверх к гордым и нежным звёздам, которые делали его богом и песчинкой, братом вечной красоты и сыном смерти — один, один.
— Ха-ха-ха-ха-ха! — хрипловато смеялась Хелен и тыкала его в рёбра.
— Значит, твоя девушка взяла и вышла замуж?
Она провела тебя.
Тебе натянули нос.
— Что-о-о? — шутливо сказала Элиза. — Да неужто мой мальчик стал, как говорится (она хихикнула, из-за ладони), ухажёром?
— И она поджала губы с притворным упреком.
— О, бога ради! — пробормотал он сердито.
— Кем это говорится?
Нахмуренные брови разошлись в сердитой усмешке, когда он встретился глазами с сестрой.
Они рассмеялись.
— Вот что, Джин, — серьёзно сказала Хелен, — забудь об этом.
Ты же совсем мальчик.
А Лора — взрослая женщина.
— Видишь ли, сынок, — сказала Элиза с некоторым злорадством, — она же с тобой просто шутила.
Дурачила тебя, и всё.
— Ну, перестань!
— Не унывай! — весело сказала Хелен.
— Твоё время ещё придёт.
Ты забудешь её через неделю.
Будет ещё много других.
Это телячья любовь.
Покажи ей, что ты не хлюпик.
Пошли ей поздравительное письмо.
— Конечно, — сказала Элиза.
— Я бы обратила всё это в весёлую шутку.
Я бы не показала ей, что принимаю это к сердцу.
Я бы написала ей как ни в чём не бывало и посмеялась бы надо всей историей.
Я бы им показала!
Вот что я бы…
— О, бога ради! — застонал он, вскакивая.
— Неужели вы не можете оставить меня в покое?
Он ушёл из дома.
Но он написал ей.
И едва крышка почтового ящика захлопнулась над его письмом, как его ожёг стыд.
Потому что это было гордое хвастливое письмо, начинённое греческими и латинскими цитатами, полное отрывков из стихов, вставленных в текст без всякого смысла, без толку, из одного только явного и жалкого стремления показать ей блеск своего остроумия, глубину своей учености.
Она пожалеет, когда поймёт, кого она лишилась!
Но на мгновение, в конце его бешено бьющееся сердце смело все преграды:
«…и я надеюсь, что он достоин получить тебя, — он не может быть равен тебе, Лора, этого не может никто.
Но если он понимает, что он приобрёл, это уже нечто.
Какое ему выпало счастье.
Ты права — я слишком молод.
Я бы с радостью отрубил себе сейчас руку, лишь бы стать на десять лет старше.
Бог да благословит и хранит тебя, милая, милая Лора.
Что-то во мне готово разорваться.