Тщится — и не может.
О господи!
Если бы только!
Я никогда не забуду тебя.
Теперь я затерян и никогда уже не найду пути.
Ради бога, напиши мне хоть строчку, когда получишь моё письмо.
Скажи мне, какое имя ты носишь теперь, — ты же этого не сказала.
Скажи, где ты будешь жить.
Не покидай меня совсем, молю тебя, не оставляй меня совсем одного».
Он послал письмо по тому адресу, который она оставила ему, — это был адрес её отца.
Неделя сменялась неделей: изо дня в день он в судорожном напряжении ждал утренней и дневной почты и погружался в ядовитую трясину, вновь не получив ни слова, — к этому сводилась теперь вся его жизнь. Июль кончился.
Лето пошло на убыль.
Она не ответила.
На темнеющей веранде в ожидании еды качались постояльцы — качались от смеха.
Постояльцы говорили:
— Юджин потерял свою девушку.
Он не знает, что ему делать, он потерял свою девушку.
— Ну-ну!
Так он потерял свою девушку?
Толстая девчонка, дочка одной из двух толстых сестёр, чьи мужья служили счетоводами в чарлстонских отелях, прыгала перед ним в неторопливом танце, и её толстые икры коричневого цвета вспыхивали над белыми носочками.
— Потерял свою девушку!
Потерял свою девушку!
Юджин, Юджин, потерял свою девушку!
Толстая девчонка запрыгала обратно к своей толстой матери, ожидая одобрения: они посмотрели друг на друга с самодовольными улыбками, дрябло повисшими на мясистых губах.
— Не обращай на них внимания, парень.
В чём дело? Кто-то отбил у тебя девушку? — спросил мистер Хэйк, торговец мукой.
Это был молодой франт двадцати шести лет, куривший большие сигары; его лицо сужалось к подбородку, высокий купол головы с проплешиной на макушке был покрыт жидкими белокурыми волосами.
Его мать, грузная соломенная вдова лет пятидесяти с могучим рубленым лицом индианки, огромной гривой крашеных жёлтых волос и грубой улыбкой, полной золота и сердечности, мощно качалась и сочувственно похохатывала:
— Найди себе другую девушку, Джин.
Ха!
Я бы не задумалась ни минуты.
Ему всегда казалось, что свою речь она вот-вот завершит смачным плевком.
— Подумаешь, горе, малый!
Подумаешь, горе! — сказал мистер Фарелл из Майами, учитель танцев.
— Женщины, как трамвай: упустишь одну, через пятнадцать минут будет другая.
Верно, сударыня? — нахально спросил он у мисс Кларк из Валдосты, штат Джорджия, ради которой это было сказано.
Она ответила смущённым, горловым щебечущим хихиканьем:
— Мужчины ужасные…
Прислонившись к перилам в сгущающейся тьме, мистер Джек Клэпп, зажиточный вдовец из Старого Хомини, украдкой ухаживал за мисс Флорри Мэнгл, дипломированной сиделкой.
Её пухлое лицо маячило во тьме белым пятном; её голос был визгливо усталым:
— Я сразу подумала, что она стара для него.
Джин ещё совсем мальчик.
Он сильно переживает, по лицу видно, как ему тяжело.
Если так будет продолжаться, он заболеет.
Он худ, как скелет.
И почти ничего не ест.
Человек, когда он так изведётся, подхватывает первую же болезнь…
Она продолжала меланхолично скулить, а вороватое бедро Джека прижималось к ней всё крепче, и она тщательно подпирала дряблую грудь скрещенными руками.
В серой тьме мальчик повернул к ним изголодавшееся лицо.
Грязная одежда плескалась на тощем, как у пугала, теле; его глаза горели в темноте, как у кошки, волосы падали на лоб спутанной сеткой.