Спокойной ночи.
Он неподвижно сидел на перилах, курил и прислушивался к звукам в доме.
Дом отходил ко сну.
Он поднялся по чёрной лестнице и увидел, что Элиза собралась удалиться в свою келью.
— Сын, — сказала она тихо, несколько раз укоризненно покачав сморщенным лицом.
— Вот что я тебе скажу — мне это не нравится.
Это нехорошо, что ты так поздно засиживаешься наедине с этой женщиной.
Она тебе в матери годится.
— Она ведь у тебя живёт? — сказал он грубо.
— Не у меня.
Я её сюда не звал.
— Во всяком случае, — обиженно сказала Элиза, — я с ними не якшаюсь.
Я держу свою голову высоко, не хуже других.
— Она улыбнулась ему горькой улыбкой.
— Ну, спокойной ночи, мама, — сказал он с болью и стыдом.
— Забудем о них хоть на время.
Какое это имеет значение?
— Будь хорошим мальчиком, — сказала Элиза робко.
— Я хочу, чтобы ты был хорошим мальчиком, сын.
В её тоне была виноватость, оттенок сожаления и раскаяния.
— Не беспокойся! — сказал он резко, отворачиваясь, как всегда болезненно пронзенный ощущением детской невинности и упорства, которые лежали в основе её жизни.
— Не твоя вина, если я не такой.
Я тебя не виню.
Спокойной ночи!
Свет в кухне погас, он услышал, как тихонько стукнула дверь его матери.
По тёмному дому веяли прохладные сквозняки.
Медленно, с бьющимся сердцем, он начал подниматься по лестнице.
Но на тёмной лестнице, где звук его шагов глох в толстом ковре, он столкнулся с телом женщины и по благоуханию, похожему на аромат магнолии, узнал миссис Селборн.
Они вцепились друг другу в плечи, застигнутые врасплох, затаившие дыхание.
Она наклонилась к нему, и по его лицу, воспламеняя щеки, скользнули пряди её белокурых волос.
— Тсс! — прошептала она.
И секунду они простояли, обнявшись, грудь к груди, — единственный раз соприкоснувшись так.
Затем, получив подтверждение тёмному знанию, которое жило в них обоих, они разошлись, разделив жизнь друг друга, чтобы и дальше встречаться на людях со спокойными, ничего не говорящими глазами.
Он бесшумно нащупывал дорогу в тёмном коридоре, пока не добрался до двери «мисс Браун».
Дверь была чуть-чуть приоткрыта.
Он вошёл.
Она забрала его медали, все медали, которые он получил в школе Леонарда — одну за искусство ведения спора, одну за декламацию и одну, бронзовую, за Вильяма Шекспира, «1616 — 1916» — пошла за дукат!
У него не было денег, чтобы платить ей. Она не требовала много — одну-две монеты каждый раз.
Дело, говорила она, не в деньгах, а в принципе.
Он признавал справедливость такой точки зрения.
— Если бы мне были нужны деньги, — говорила она, — я бы не стала путаться с тобой.
Меня каждый день кто-нибудь да приглашает.
Один из богатейших людей города (старик Тайсон) пристаёт ко мне с самого моего приезда.
Он предложил мне десять долларов, если я поеду покататься с ним в автомобиле.
Твои деньги мне не нужны.
Но ты должен мне что-нибудь давать.
Хоть самую малость.
Без этого я не смогу чувствовать себя порядочной женщиной.
Ведь я не какая-нибудь потаскушка из общества вроде тех, которые шляются по городу каждый день.
Я слишком себя уважаю для этого.