Поэтому вместо денег он давал ей медали, как залоги.
— Если ты не выкупишь их, — сказала «мисс Браун», — я отдам их своему сыну, когда вернусь домой.
— У вас есть сын?
— Да.
Ему восемнадцать лет.
Он почти такой же высокий, как ты, и вдвое шире в плечах.
Все девушки от него без ума.
Он резко отвернул голову, побелев от тошноты и ужаса, чувствуя себя осквернённым кровосмешением.
— Ну, хватит, — сказала «мисс Браун» со знанием дела, — теперь пойди к себе в комнату и немного поспи.
Но, в отличие от той первой в табачном городке, она никогда не называла его «сынком».
Бедняжка Баттерфляй, как тяжело ей было,
Бедняжка Баттерфляй так его любила…
Мисс Айрин Маллард сменила иголку граммофона в солярии и перевернула заигранную пластинку.
Затем, когда торжественно и громко зазвучали первые такты
«Катеньки», она подняла тонкие прелестные руки, как два крыла, ожидая его объятия, — стройная, улыбающаяся, красивая.
Она учила его танцевать.
Лора Джеймс танцевала прекрасно: он приходил в бешенство, видя, как в танце её обвивают руки какого-нибудь молодого человека.
Теперь он неуклюже начал движение с непослушной левой ноги, считая про себя: раз, два, три, четыре!
Айрин Маллард скользила и поворачивалась под его нескладной рукой, бестелесная, как прядка дыма.
Её левая рука касалась его костлявого плеча легко, как птичка, прохладные пальцы вплетались в его горящую дёргающуюся ладонь.
У неё были густые каштановые волосы, расчёсанные на прямой пробор; перламутрово-бледная кожа была прозрачной и нежной; подбородок полный, длинный и чувственный — лицо прерафаэлитских женщин.
В прекрасной прямизне её высокой грациозной фигуры таилась какая-то доля пригашенной чувственности, рождённой хрупкостью и утомлением; её чудесные глаза были фиалковыми, всегда чуть-чуть усталыми, но полными неторопливого удивления и нежности.
Она была как мадонна Луини — смесь святости и соблазна, земли и небес.
Он держал её с благоговейной осторожностью, как человек, который страшится подойти слишком близко, страшится разбить священный образ.
Изысканный аромат её тонких духов обволакивал его, как невнятный шёпот, языческий и божественный.
Он боялся прикасаться к ней — и его горячая ладонь потела под её пальцами.
Иногда она тихо кашляла, улыбаясь, поднося к губам смятый платочек с голубой каемкой.
Она приехала в горы не ради собственного здоровья, а из-за матери — шестидесятипятилетней женщины, старомодно одетой, с капризным лицом, проникнутым безнадёжностью старости и болезней.
У старухи была астма и порок сердца.
Они приехали из Флориды.
Айрин Маллард была очень способной деловой женщиной, она служила главным бухгалтером в одном из алтамонтских банков.
Каждый вечер Рэндолф Гаджер, президент банка, звонил ей по телефону.
Айрин Маллард закрывала телефонную трубку рукой, иронически улыбалась Юджину и умоляюще возводила глаза к потолку.
Иногда Рэндолф Гаджер заезжал за ней и приглашал её куда-нибудь.
Юджин угрюмо удалялся, чтобы ожидать ухода богача; банкир с горечью глядел ему вслед.
— Он хочет жениться на мне, Джин, — сказала Айрин Маллард.
— Что мне делать?
— Он же годится вам в дедушки, — сказал Юджин.
— У него на макушке плешь, зубы у него вставные и мало ли ещё что! — сказал он сердито.
— Он богатый человек, Джин, — сказала Айрин, улыбаясь.
— Не забывайте об этом.
— Ну, так давайте выходите за него! — яростно воскликнул он.
— Да, выходите!
Самое подходящее для вас.
Продайте себя!
Он же старик! — сказал он мелодраматически.
Рэндолфу Гаджеру было почти сорок пять лет.
Но они медленно танцевали в серых сумерках, которые были как боль и красота; как утраченный свет в морских глубинах, в которых плавала его жизнь, затерянная русалка, вспоминая своё изгнание.
И пока они танцевали, та, которой он не решался коснуться, отдавалась ему всем телом, нежно нашептывала ему на ухо, тонкими пальцами, сжимала его горячую ладонь.
И та, которой он не хотел коснуться, лежала пшеничным снопом на его руке, залог исцеления, убежище от единственого утраченного из всех лиц, противоядие от раны по имени Лора, тысяча мимолётных ликов красоты, несущих ему утешение и радость.