Листья летали по улицам Алтамонта, лежали глубокими слоями в проулках и канавах, шуршали, катились, гонимые ветром.
Трамвай, лязгая, перевалил через гребень холма.
Ганты сошли — тело ещё раньше отправили с вокзала домой.
Когда Элиза начала медленно спускаться по склону, навстречу ей с рыданиями выбежала из своего дома миссис Таркинтон.
Её старшая дочь умерла месяц назад.
Обе женщины закричали и бросились в объятия друг друга.
В гостиной Гантов гроб уже был установлен на козлах, и соседи с похоронными лицами перешёптывались, ожидая их.
И всё.
6
Смерть Гровера была самой страшной раной в жизни Элизы — её мужество сломилось, медленный, но могучий порыв к свободе сразу оборвался.
Когда она вспоминала далёкий город и Ярмарку, её плоть словно разлагалась — она в ужасе никла перед скрытым противником, который сразил её.
С ожесточением горя она замкнулась в своём доме и семье, опять приняла жизнь, от которой была готова отречься, заполняла день хлопотами и пыталась в труде испить забвенье.
Но в чащах памяти внезапным, неуловимым фавном мелькало смуглое утраченное лицо, она вспоминала родимое пятно на его коричневой шее и плакала.
Тянулась угрюмая зима, и медленно рассеивались тени.
Гант возродил ревущее пламя в плите и камине, изобильный ломящийся стол, щедрый и взрывчатый ритуал каждодневной жизни.
Прилив их былого жизнелюбия поднимался всё выше.
И с уходом зимы пронизанный вспышками сумрак в мозгу Юджина начал понемногу светлеть, дни, недели, месяцы начали слагаться в ясную последовательность; его сознание очнулось от сумятицы Ярмарки — жизнь распахнулась в своей конкретности.
Уютно укрытый надёжной и понятной теперь силой родного дома, он лежал на туго набитом животике перед жгучим буйством огня и ненасытно впивался в толстые тома из книжного шкафа, наслаждаясь благоуханной затхлостью страниц и резким запахом нагревшихся переплётов.
Особенно он любил три огромных переплетённых в телячью кожу фолианта «Всемирной истории» Ридпата.
Эти неисчислимые страницы были иллюстрированы сотнями рисунков, гравюр и литографий, и, ещё не научившись читать, он зрительно прослеживал движение столетий.
Больше всего ему нравились картинки, изображавшие битвы.
Упоённый воем ветра, терпящего поражение у стен дома, и громом могучих сосен, он предавался тёмной буре, выпуская на волю таящегося во всех людях ненасытного сумасшедшего дьявола, который жаждет мрака, ветра и неизмеримой скорости.
Прошлое развёртывалось перед ним отдельными колоссальными видениями; он сплетал бесконечные легенды вокруг картинок, на которых цари Египта мчались на колесницах, запряжённых летящими конями, и какие-то древние воспоминания словно пробуждались в нём, когда он смотрел на сказочных чудовищ, на шнурочные бороды и огромные звериные туловища ассирийских царей, на стены Вавилона.
Его мозг был переполнен картинами — Кир, ведущий войска, лес копий македонской фаланги, сломанные вёсла и хаос кораблей при Саламине, пиры Александра, бушующая рыцарская сеча, разлетающиеся вдребезги копья, боевой топор и меч, строй ландскнехтов, стены осаждённого города, валящиеся осадные лестницы с гроздьями солдат, швейцарец, кинувшийся на пики, атаки конницы и пехоты, дремучие леса Галлии и легионы Цезаря.
Гант сидел позади него, бурно раскачиваясь в крепкой качалке, и время от времени сильно и метко сплёвывал табачный сок через голову сына в шипящий огонь.
Или же Гант со звучной и витиеватой выразительностью декламировал ему отрывки из шекспировских трагедий: чаще всего он слышал надгробную речь Марка Антония, монолог Гамлета, сцену пира из «Макбета» и сцену Отелло и Дездемоны перед тем, как он её задушил.
Или же он декламировал стихи, которые во множестве цепко хранила его восприимчивая к ним память.
Особенно он любил:
«О, почему дух смертного так горд» («Любимое стихотворение Линкольна», — имел он обыкновение повторять); «Мы погибли! — зашатавшись, так воскликнул капитан";
«Помню, помню дом родимый»;
«Мальчик стоял на пылающей палубе" и
«В полулиге, в полулиге, в полулиге впереди".
Иногда он заставлял Хелен декламировать:
«И школьный дом ещё стоит, как нищий у дороги; плющом, как прежде, он увит…"
Потом она сообщала, как травы уже сорок лет вырастают над головой девушки и как седовласый старик узнал в суровой школе жизни, что мало было таких, кто не хотел возвышаться над ним, потому что, видите ли, был он ими любим, и Гант с тяжёлым вздохом говорил, покачивая головой:
— Э-эх!
Лучше не скажешь!
Семья пребывала в самом расцвете и полноте совместной жизни.
Гант изливал на неё свою брань, свою нежность и изобилие съестных припасов.
Они научились с нетерпением ждать его появления, потому что он приносил с собой буйную любовь к жизни и обрядам.
По вечерам они смотрели, как он размашистым бодрым шагом выходит из-за угла внизу, и внимательно следили за неизменным ритуалом его действий с той минуты, когда он бросал провизию на кухонный стол, вновь разжигал огонь, с которым всегда начинал воевать, едва войдя, и щедро скармливал ему поленья, уголь и керосин.
Покончив с этим, он снимал сюртук и энергично умывался в тазу, — его огромные ладони терли жёсткую вечернюю щетину на бритых щеках со специфическим мужским и очищающим шорохом наждачной бумаги.
После этого он прижимался спиной к косяку и чесал её, энергично двигаясь из стороны в сторону.
Покончив с этим, он свирепо выплескивал в завывающее пламя ещё полбидона керосина и что-то бормотал себе под нос.
Затем он откусывал порядочный кусок крепкого яблочного табака, который всегда лежал на каминной полке, и начинал бешено метаться по комнате, готовя очередную филиппику и не замечая своего ухмыляющегося потомства, которое следило за всем этим церемониалом с радостным возбуждением.
В конце концов он врывался на кухню и с сумасшедшим воплем обрушивал на Элизу свои обличения, сразу беря быка за рога.
Благодаря постоянной и неизменной практике его буйное и прихотливое красноречие до некоторой степени приобрело стройность и выразительность классической риторики — его уподобления были невероятны, и порождались они духом простецкой насмешки, а присущее всей семье (вплоть до самого младшего её члена) острое восприятие смешного получало ежедневно всё новую пищу.
Дети теперь ждали вечерних появлений отца с ликующим нетерпением.
И даже сама Элиза, медленно и с трудом залечивавшая свою жестокую рану, черпала в них некоторую поддержку. Однако в ней по-прежнему жил страх перед его запоями и где-то в глубине пряталось упрямое и непрощающее воспоминание о прошлом.
Но с течением зимы, по мере того как смерть медленно снимала свою руку с их сердец под натиском буйной и целительной весёлости детей, этих всесильных божков бегущего мгновения, она вновь начинала обретать подобие надежды.